И, оставшись один лицом к лицу с телом Суламифи, он долго глядел на ее прекрасные черты. Лицо ее было бело, и никогда оно не было так красиво при ее жизни.Полуоткрытые губы, которые всего час тому назад целовал Соломон, улыбались загадочно и блаженно, и зубы, еще влажные, чуть-чуть поблескивали из-под них.
Долго глядел царь на свою мертвую возлюбленную, потом тихо прикоснулся пальцем к ее лбу, уже начавшему терять теплоту жизни, и медленными шагами вышел из покоя.
За дверями его дожидался первосвященник Азария, сын Са-докии. Приблизившись к царю, он спросил:
— Что нам делать с телом этой женщины? Теперь суббота.
И вспомнил царь, как много лет тому назад скончался его
отец, и лежал на песке, и уже начал быстро разлагаться. Собаки, привлеченные запахом падали, уже бродили вокруг него с горящими от голода и жадности глазами. И, как теперь, спросил его первосвященник, отец Азарии, дряхлый старик:
— Вот лежит твой отец, собаки могут растерзать его труп... Что нам делать? Почтить ли память царя и осквернить субботу или соблюсти субботу, но оставить труп твоего отца на съедение собакам?
Тогда ответил Соломон:
— Оставить. Живая собака лучше мертвого льва.
И когда теперь, после слов первосвященника, вспомнил он это, то сердце его сжалось от печали и страха.
Ничего не ответив первосвященнику, он пошел дальше, в зал судилища.
Как и всегда по утрам, двое его писцов, Елихофер и Ахия, уже лежали на циновках, по обе стороны трона, держа наготове свертки папируса, тростник и чернила. При входе царя они встали и поклонились ему до земли. Царь же сел на свой трон из слоновой кости с золотыми украшениями, оперся локтем на спину золотого льва и, склонив голову на ладонь, приказал:
— Пишите!
«Положи меня, как печать, на сердце твоем, как перстень, на руке твоей, потому что крепка, как смерть, любовь и жестока, как ад, ревность: стрелы ее — стрелы огненные».
И, помолчав так долго, что писцы в тревоге затаили дыхание, он сказал:
— Оставьте меня одного.
И весь день, до первых вечерних теней, оставался царь один на один со своими мыслями, и никто не осмелился войти в громадную, пустую залу судилища.
(1908)
Нет, как раб не буду распят,
Иль как пленный враг казнен!
Клеопатра! — Верный аспид Нам обоим принесен.
Вынь на волю из корзины,
Как союзницу, змею,
Полюбуйся миг единый На живую чешую.
И потом на темном ложе Дай припасть ей нам на грудь,
Сладким холодом по коже В быстрых кольцах проскользнуть.
Не любовь, но смерть нам свяжет Узы тягостные рук,
И, скрутясь, меж нами ляжет Наш последний тайный друг.
Губы в губы,— взгляд со взглядом,—
Встретим мы последний суд.
Два укуса с жгучим ядом Сжатых рук не разомкнут.
И истома муки страстной Станет слабостью конца,
И замрут, дрожа согласно,
Утомленные сердца.
Я как раб не буду распят,
Не покорствуй как раба!
Клеопатра! — Верный аспид —
Наша общая судьба.
1905
Ты на закатном небосклоне Былых, торжественных времен Как исполин стоишь, Антоний,
Как яркий, незабвенный сон.
Боролись за народ трибуны И императоры — за власть,
Но ты, прекрасный, вечно юный, Один алтарь поставил — страсть!
Победный лавр, и скиптр вселенной, И ратей пролитую кровь Ты бросил на весы, надменный,—
И пересилила любовь!
Когда вершились судьбы мира Среди вспененных боем струй,— Венец и пурпур триумвира Ты променял на поцелуй.
Когда одна черта делила В веках величье и позор,—
Ты повернул свое кормило,
Чтоб раз взглянуть в желанный взор.
Как нимб, Любовь, твое сиянье Над всеми, кто погиб, любя!
Блажен, кто ведал посмеянье,
И стыд, и гибель — за тебя!
О, дай мне жребий тот же вынуть,
И в час, когда не кончен бой,
Как беглецу, корабль свой кинуть Вслед за египетской кормой!
Тесно переплелись на путях истории не только судьбы народов Индии, Ирана, Закавказья, Средней Азии и Аравии, но и судьбы их литератур. Арабские легенды подхватывали иранские сказители, узбекский поэт воспевал армянскую царевну, грузинский прозаик перерабатывал в роман персидскую поэму, а на персидском языке (как и на арабском) долго слагали стихи азербайджанские, турецкие, индийские поэты, как и поэты Средней Азии.
Открывающая раздел «индейская повесть» В. А. Жуковского « Наль и Дамаян-ти» представляет собой пересказ одного из сюжетов самой большой в мире поэмы «Махабхараты», сложившейся в Индии в основном в I тысячелетии до н. э. Известная нам редакция поэмы записана уже в первые века н. э. Рассказ о Нале и Дамаян-ти по времени создания ближе к античности, чем к Средневековью.
