Легенды о мастере Тычке полностью

— Но лицо у этой обезьяны мое?

— А мы тут при чем, что вы похожи на обезьяну?

Ругался, ругался Филька и по-хорошему пробовал говорить, чтобы они убрали статую, и по-плохому, да все бесполезно. Так до сих пор и стоит его монумент в музее.

Рядом с Тычкой когда-то работал мастеровой по прозвищу Кузька Подливаев. Таким карьеристом он был, что ради своей карьеры готов из блохи сало вытопить и из ноги комара кровь высосать. И всегда он старался унизить Тычку. Однажды подходит к нему и говорит:

— Тычка, я слышал, что тебя считают умным человеком, а если так, скажи мне, что такое круговорот жизни?

— Что такое круговорот жизни? — в свою очередь спросил Тычка. — А это вот что: ты вот живешь, живешь, а потом раз — и умрешь, и на твоей могиле вырастет травка. Подойдет корова и съест эту травку, а потом после себя оставит большую лепешку. Подойду я к этой лепешке и скажу:

"Здравствуй, Кузька, ты нисколько не изменился. Каким был, таким остался". Вот это и есть для тебя круговорот жизни.

Остротой ума и веселостью рук в Туле никто не мог сравниться с мастером Тычкой. Недаром его работные люди нарекли таким именем. В давние времена на ружейном заводе тычкой называли керн — инструмент для разметки деталей. А наш веселый мастер мог не только на железе, а даже на самой плоской стороне человеческой жизни "откернить" такую деталь, которая людям запоминалась на века. Редко кто над ним осмеливался посмеяться. Но иной раз, подобно Кузьме, находились такие люди.

Кому не известно, что железо во все времена ценилось так же дорого, как и хлеб. Да и сейчас оно достается не дешевле хлеба. Недаром же хлеборобы до сих пор не могут спокойно проходить мимо напрасно брошенных зерен, а тульские мастеровые — мимо железа.

Как-то раз один из учеников Тычки, пришедший на завод из сытой семьи, увидев к кармане своего учителя ржавую подкову, подобранную на дороге, спросил:

— Мастер, не бедность ли у вас выглядывает из кармана?

— Нет, — сказал Тычка, — это невежество заглядывает в карман.

У всякой пташки есть свои замашки. Как-то раз не тот ученик, о котором сейчас был сказ, а совсем другой, опоясал ремешком голову, чтобы во время работы волосы не спадали на глаза, и сидит. Сидит он час. Сидит — два. И так просидел почти весь день. Перед концом работы подошел к нему Тычка и спросил:

— Ты что сидишь просто так?

— Да вот, мастер, — ответил ему ученик, — только стоит мне приступить к какому-нибудь делу, как сразу начинаю мерзнуть.

— И даже в летнюю жару?

— Да.

— Давно стал так мерзнуть?

— С самого детства. С малых лет мечтаю хоть раз в жизни согреться.

— Хорошо, — сказал Тычка. — я попробую тебе помочь.

Привел его в дровяной сарай и стал ему из штабеля подкидывать самые сучковатые чурбаки.

— А для чего ты мне их подкидываешь? — спросил его ученик.

Тычка сказал:

— Ты мечтал согреться хоть раз в жизни, а я хочу тебя сразу согреть дважды: первый раз, когда эти чурбаки будешь колоть на поленья, а второй — у огня.

Один парень сидел в курилке и говорил каждому:

— Ну, наконец-то вчера отвязался от своего великого учителя, сегодня уж за станком хозяйничаю сам. Увидите, как скоро оставлю его позади себя.

Учитель раз косо поглядел на своего ученика, другой...

Тогда парень не вытерпел, подошел к нему и спросил:

- Мастер, неужели вас обижают мои слова?

— Нисколько, — ответил учитель.

— А почему тогда коситесь на меня?

— Оттого, что если все время будешь говорить "сахар", во рту не будет сладко.

Мастер Тычка никогда не выбирал себе учеников. Он всех привечал одинаково. Смело напускал в свою горницу самую зеленую вольницу. Однажды ему привели такого кошкодава, который сам смотрит вдоль, а думает поперек. О какой работе ни заговорит с ним Тычка, он делать ничего не умеет.

- А хлеб-то хоть есть умеешь? — наконец его спросил мастер Тычка.

— Умею.

— А еще что?

— Коли поднесешь, так выпью.

Мастеру Тычке говорили:

- Зачем ты набираешь таких людей?

А он отвечал:

— Жигу крапива родится, да во щах уваривается.

Как ни печально, но мне не суждено, как моему великому земляку-туляку, говорить коротко и красно! Пусть уж не осудят люди, если мой рассказ сложится длинно и пестро.

Я родился в словоохотливой семье. У нас в доме было принято так: если кто-нибудь к нам заглядывал хоть на минуту, за щепоткой соли, его не отпускали до тех пор, пока тот не узнавал не только все подробности жизни нашей семьи, но и у какого соседа какой зуб держался хорошо, а какой и нет.

Мой отец работал мастером по портняжному делу. И славен он был тем, что умел не просто шить, как все обыкновенные швачи, а из сукна толщиною стены Тульского кремля отливать одежду каждому человеку по фигуре. И этим он своих клиентов доводил до такого сумлительного состояния, что, когда те приходили на примерку, сразу не могли понять, не то они родились голыми, не то в одежде моего отца. Так на них все было хорошо пригнано и подогнано.