Впрочем, Рей подозревал, что его соседи сделали это с другим, более коварным, умыслом. Единственный телефон в «Вороньей слободке» служил катализатором ссор, без которых ее обитатели уже не мыслили свое существование. Каждодневные склоки являлись для всех чем-то вроде наркотика, моральной подзарядки.
Закоперщицей в таких делах была Чучарелла. Она зорко наблюдала за соседями, и едва кому-нибудь из них требовалось срочно позвонить, как старуха мгновенно срывалась с места с завидной для ее лет прытью, и, очутившись возле телефона первой, начинала трезвонить всем своим приятельницам, которых насчитывалось, как минимум, полгорода.
Естественно, свара становилась неминуемой.
– … Я, значится, ухи насторожил, – продолжал Микита, – бо ейную подлюжью натуру давно знаю, и слышу, шо она бубнит в трубку «Милиция, милиция!» и твое, хлопец, имя называет. Ну, думаю, бисова душа! Своих закладывает. Тут я уже не выдержал. Убил бы, будь моя воля!
– Спасибо, дед, – растроганно сказал Рей. – За мной не заржавеет. Что же ты так, Филипповна? – повернулся он к дивану, где, массируя горло, пыталась отдышаться испуганная Чучарелла. – Нехорошо…
– Я это… Ну, не подумала… – проскрипела в ответ старуха.
– Ой, брешет… – Дед Микита хотел сплюнуть со злости, но, покосившись на Зойку, воздержался. – Не верь ей, сынку. У нее язык как помело.
– А я и не верю, – сказал Рей, недобро глядя на Чучареллу сузившимися глазами.
– Прости меня, Бога ради, старую дуру! – вдруг бухнулась на колени испуганная старуха. – Бес попутал. В телевизоре о тебе говорили… что ты убивец. Вот я и решила… позвонить. Прости…
– Подумаешь, москаля убил… – Дед фыркнул. – Их ще багато. Молодец, хлопец. Нэхай не лезут, куды их не просят. Совсем обнаглели – газ не дают, за бензин денег не сложат, флот из Крыма не уходит… – Микита по устоявшейся привычке к каждодневным полемическим баталиям полез в политику.
Он принимал Рея за своего, так как считал его чистопородным латышом. Микита совершенно не сомневался, что дед Рея тоже бегал по лесам и сражался с комуняками.
«Надо уходить», – подумал Рей, завидев в дверном проеме и головы Змеулов. На лице Валента можно было прочесть целую гамму чувств, но превалировала боязнь.
Что касается Феклы-Фелиции, то она смотрела на Рея как сестра милосердия из какого-нибудь монашеского ордена на горячо обожаемого рыцаря, собирающегося в крестовый поход.
– Ладно, замнем для ясности, – с досадой сказал Рей. – Ты не права, Филипповна. В твои преклонные годы не следует брать грех доносительства на душу. Бог может и не простить. Все, концерт окончен, занавес опускается. До свидания, дорогие соседушки.
С этими словами он выпроводил деда Микиту и Чучареллу в коридор и обернулся к Зойке.
– Ежели что, говори, будто не знала о моих «преступлениях», – сказал он, затягивая брючный ремень потуже. – Благодарю за помощь. Я твой должник. Все, мы ушли. Пеха, вылезай! Нам пора.
– Ловлю на слове, – лукаво сказала Зойка. – Когда у тебя все устаканится (в чем я совершенно не сомневаюсь), мне не составит труда напомнить о твоем обещании.
«Кто бы сомневался…» – мысленно улыбнулся Рей. И решительно шагнул за порог. Пан или пропал, другого уже не дано.
В коридорчике, возле двери на лестничную площадку, их ожидала Фекла. Все остальные, как сговорившись, сидели в своих комнатах тихо, словно мыши в подполе. Она торопливо сунула в руки Рея узелок с едой и шепнула:
– С Богом…
Вот те раз! Кто бы мог подумать, что у этой худой склочной женщины такая добрая отзывчивая душа.
Рей не успел даже поблагодарить ее; Фекла-Фелиция зыбкой тенью мелькнула в сером коридорном проеме (лампочка, освещающая коридор, перегорела и ее, как обычно, некому было заменить), нарисованном кухонным окном, и растаяла. Казалось, что она просто просочилась сквозь дверь своего жилища.
Набрав в легкие побольше воздуха, Рей резко отворил входную дверь и покинул «Воронью слободку».
На улице царили тишь да гладь и божья благодать. Ничто даже не намекало на опасность.
Машин возле дома стояло столько, как и раньше – ровно три: старый «москвич» брюзги Кирдеева, жильца с третьего этажа, изрядно потрепанная «девятка» Гришки с пятого (его фамилию Рей не знал); он был очень прижимист и почти каждый день просил у всех денег на опохмелку, но долг отдавать не спешил; и наконец почти новый «фольксваген» рыночного торговца с четвертого этажа, разбитного вульгарного малого, которого все прозывали Милки-Вэй.
Противоположная сторона улицы была пустынна. Если не считать девушки в рваных джинсах, которую в это раннее утро вывел на прогулку пес неизвестной Рею породы.
Она отчаянно зевала и, наверное, уснула бы на ходу, но здоровенный кобель с такой силой тянул ее за поводок вперед, что девушка невольно ускоряла ход, временами едва не переходя на бег.
