Года полтора назад по алайскому счету Лане довелось прочитать мемуары Эжена Тамуры Ричардса рро Зель-Ройт. Самый знаменитый сыскарь за всю историю Алайи писал, в частности, о «набрасывании шкуры». Дескать, если ты хочешь найти что-то или кого-то быстро и с гарантией, следует отказаться от человеческой составляющей твоей сущности. Стать котом. Желательно – диким. Хищником, никогда не слышавшим слова «цивилизация». Набрось шкуру, и всё получится. Жаль только, что Тамура, подробно изложивший, ЧТО следует делать, ни словом не обмолвился о том, КАК.
Выбора, однако, не было. И Лана, снова погасившая почти не светящий фонарь, по-турецки уселась на первый попавшийся ящик и постаралась отключиться от действительности. Она – мрина. Нет, не так. Она – кошка. Рысь, наверное, до тигрицы жалкая никчёма… отставить. Никчёма осталась в прошлом. Лана Дитц – кошка. Большая кошка. Сильная кошка. Воплощение Баст. Дочь её, пусть и внебрачная. Помоги, мама!
Нет, не Галину Ордоньес, отказавшуюся от собственного ребенка, звала сейчас девушка.
Баст, я знаю, ты рядом. И всегда знала, даже тогда, когда Радуга казалась самым лучшим и быстрым выходом. Пусть я не самое удачное твоё дитя, но все-таки – твоё. Я не буду обещать тебе, что стану лучше. Я вообще ничего не буду тебе обещать. Мать помогает детям не потому, что они хорошие. Просто потому, что она – мать.
Матушка, помоги!!!
Окружающий мрак вдруг расцвел яркими красками. Да, в основном серыми и бледно-зелеными, но по сравнению с чернотой слепили и они. И эти краски, пометавшись в разные стороны, вдруг выстроились в прямую. В вектор, исходной точкой которого была Лана Дитц.
Девушка встряхнулась. Скосила глаза на браслет…. сорок минут, ого! Следующий взгляд она бросила на лежащее на волокуше тело. Бесполезное, мешающее, лишний груз… да, мама, я поняла. Это – плата. Но прямо сейчас я не кошка. Я человек. Человек. Люди не бросают слабых и беспомощных, иначе они не люди. Прости, матушка. Я ведь не говорила тебе, что останусь кошкой навсегда, правда?!
Лана спрыгнула с ящика, надела на плечи лямки того ранца, в который сложила самое необходимое, впряглась в волокушу, напружинилась, сдвигая её с места, почти взвизгнула от боли в ребрах, и потащила.
Время исчезло. Наверное, оно существовало. Даже, пожалуй, совсем близко. Но время не имело никакого отношения к Лане Дитц. Мало что имело к ней отношение сейчас, кроме задающей ритм движения детской то ли песенки, то ли считалочки, которую частенько бубнил себе под нос Лазарев. Голод и жажда? Побоку. Усталость? Какие глупости. Боль? Смешно.
Вот дыхание Тора – да. На него следовало обратить самое серьезное внимание. Слишком тяжёлое, слишком хриплое. И кашель, время от времени (слишком часто) сотрясающий лежащее на волокуше тело.
Несколько раз она останавливалась, чтобы сбить жар, сжигающий напарника. Пыталась, приподняв голову, вливать воду в бессильный рот. Часть воды Тор глотал, часть вытекала из вялых уголков губ. Эти капли Лана слизывала – не пропадать же добру? И тащила. Тащила. Тащила.
Вода… её сил и времени, оставшегося у задыхающегося Тора, хватит на что-то одно. Либо искать воду, либо искать выход. Без воды она выживет. Без выхода Тор умрет. Всё просто.
Широкий длинный проход в следующую пещеру. Гигантский зал. Снова пришлось воспользоваться «шкурой», чтобы определить направление. Кажется, придется отказаться от этого метода – напоминание самой себе, что Тор нужен и нельзя его оставить, далось с заметным усилием.
Ещё один проход. Теряющийся во мраке, бесконечный.
Где-то рядом были ряды стеллажей и контейнеров, углы, которые каким-то чудом удавалось срезать, и проходы, сами собой ложащиеся под измученные ноги.
Фонарь погас, и она его выбросила. В качестве источника света Лана пользовалась дисплеем браслета: включала на несколько секунд, замечала направление и возможные препятствия, и выключала. Двигаться вперёд можно и в темноте.
Один раз Лана попробовала немного поспать. Затея оказалась не из лучших: спать было почему-то очень страшно. Куда страшнее, чем тащить волокушу в кромешном мраке. Слух, измотанный окружающей тишиной, шутил злые шутки: ей казалось, что оставшиеся в первом зале мертвецы поднялись и теперь идут по её следу, шаркая высохшими ногами, принюхиваясь провалившимися остатками носов.
Она давно уже не шла, а ползла на четвереньках. Боль в стесанных коленях – штаны Свистка не выдержали – и предплечьях и запястьях, почти не защищаемых измочаленными рукавами и перчатками, отстранилась, как отстранилась жажда, как отстранился голод. Оставался только путь, который следовало пройти во что бы то ни стало.
