По посту Александровскому мадам Блювштейн ходила в платке и мышиного цвета платье тюремного покроя — правда, без желтого «туза» на спине, как предписывалось Уложением о наказаниях. Однако — с поднятой головой, с дощатых тротуаров при встрече с тюремным начальством, так требовалось по правилам, не спрыгивала. Между тем, за двадцать шагов до встречи с человеком в мундире арестантам предписывалось сойти с тротуара, снять шапку и низко поклониться. Кланялась Сонька лишь «самому-самому» начальству, остальных еле удостаивала коротким кивком.
Больше всего таким поведением мерзавки негодовали жены чиновников островной администрации, на которых распространялись общие требования к тюремному населению насчет уступания дороги и поклонов. Их Сонька и вовсе, казалось, не замечала. А, будучи окликнута и распекаема местной «дамой полусвета», глядела на нее обычно так, что со стороны и не понять, кто тут выше.
— Ну что тут поделаешь, матушка! — морщась, оправдывались после встреч мадам Блювштейн с негодующими женами местные чиновники. — Ну что поделаешь — сам знаю, что мерзавка эта Сонька! Дерзка и непочтительна, да! Но в «холодную» ее за это не запрешь! А про высечь «березой» особу женского полу с европейской известностью — и думать забудь! Порядка во всем прочем не нарушает, на проверки является вовремя, за околицу поста не выходит… Что-с? Ну да, валандается, она, конечно, с самыми подозрительными элементами. Так ведь и то сказать, матушка — ты ж ее к себе на «суаре» не приглашаешь, хе-хе! С кем ей тут разговоры еще говорить? То-то и оно, матушка! Что ходит к ней в избу всякая сволочь — про то властям тоже известно. Проверяли эти сборища, и не раз. Верь слову — не к чему придраться! Водки, собравшись, и то не пьют! Так что, плюнь, матушка, не обращай на мерзавку своего драгоценного внимания!..
Понемногу и перестали на хитрую мадам Блювштейн внимание обращать. Ей же, видимо, только и мечталось — бдительность окружающих усыпить, да чтобы о ней хоть на короткое время забыли.
Не прошло и полугода, как стылой и промозглой сахалинской зимой с одной из почтовых «собачьих» экспедиций из Николаевска пришло неожиданное по своей сути письменное распоряжение генерал-губернатора относительно Сеньки Блохи. Кандалы с Сеньки предписывалось снять, а по истечении годичного пребывания в каторге, при условии примерного поведения, перечислить его в ссыльнопоселенцы. Допросили с пристрастием насчет неожиданной милости генерал-губернатора самого Сеньку — тот божился и клялся, что никаких прошений не писал, и писать не мог по причине полной своей темноты и неграмотности. Улыбался, правда, он при этих клятвах так, что и слепому было видно: генерал-губернаторская милость неожиданностью для него не стала.
Нешто Сонька для своего разлюбезного друга расстаралась? Но сахалинские чиновники и помыслить не могли о том, чтобы Его высокопревосходительство мог благосклонно отнестись к просьбе хоть и всероссийской, но все же пребывающей на каторге знаменитости. Самого генерал-губернатора же, понятное дело, спрашивать не посмели. Позвали кузнеца для расковки, и стал Сенька Блоха, не дожидаясь перечисления в ссыльнопоселенцы, практически вольным человеком — если читатель, конечно, помнит о порядках в сахалинских тюрьмах того времени.
Жить он, естественно, переселился к той же бабе-гренадеру, где квартировала его подруга. Надзиратели, и, как поговаривали, сам начальник тюрьмы, получили хорошего «барашка в бумажке», и не беспокоили Сеньку требованиями об обязательных явках на ежедневные проверки и переклички. Старый вор и так, считай, каждый божий день объявлялся в тюрьме, шушукался с дружками-приятелями. А Сонька, наоборот, в кандальной появляться и вовсе перестала, чем огорчила разве что караульных солдатиков, приученных ею к ежедневной «копеечке».
По истечению третьих суток назначенного Ковалевым наказания Ландсберг из карцера был выпущен. С надзирателем Дроновым расстались сердечно: несмотря на его протесты, Ландсберг насильно засунул ему в кармашек денежную ассигнацию «за беспокойство».
Уже подходя к снимаемой квартире, Ландсберг был встречен посыльным из окружной канцелярии, разыскивающим его по приказанию Таскина.
— Господин начальник еще вчерась вас, господин Ландсберг, оченно разыскивали. И сёдни с утра спросил. Сердитый! А вас нигде нету — не знаем, что и думать…
— Где изволите пребывать, Ландсберг? — с порога обрушился на него окружной начальник. — Что за вольности? Вы, кажется, числитесь на казенной службе-с! Уезжаете из поста по делам — извольте ставить в известность! Тут строительство встало — а вас нету нигде! Итак?..
— Был подвергнут трем суткам ареста в карцере, господин окружной начальник. Только что освободился.
— Та-ак! — Таскин отскочил назад, вернулся за свой стол, переложил на нем бумаги и вновь поднял взгляд на Ландсберга. — Кем и за что были наказаны?
Не вдаваясь в подробности, тот коротко, по-военному ответил.
