Еще через несколько минут стало видно, что рядом с лошадью его слуги, держась за стремя, движется какая-то фигура в длинном плаще с надвинутым на лицо капюшоном. Фигура была, несмотря на мешковатый наряд, явно меньше пузатого, как помнил Ландсберг, ростовщика. И было в этой фигуре что-то гибкое, женское…
Как же жить дальше, вновь спросил себя Каменный Иоганн, перестав пока думать о возвращающемся слуге и его странном спутнике. Может, купить большую галеру, рабов-гребцов и морем отправиться на поиски младшего брата Гуго? Не исключено, что, он поселится рядом с ним и проживет остаток жизни на нетрудной службе какому-нибудь русскому князю, в тишине и покое. Отцовского золота, как полагал Ландсберг, хватит на всё — и на галеру, и на рабов, и на долгий покой в неведомой Московии.
Конь Ландсберга приветственно заржал, и, покосившись влажным взглядом на неподвижно сидящего хозяина, сделал несколько шагов навстречу подъехавшему Яну. Тот соскользнул с седла, бросил поводья спутнику. И, жестом велев тому оставаться на месте, приблизился к господину. Мимоходом ласково тронув хозяйского жеребца, Ян легко опустился на одно колено и низко склонил голову — ожидая, чтобы первым заговорил господин.
— Ты что же, не нашел ростовщика? — помолчав, спросил Каменный Иоганн.
— Плохие вести, мой господин! — слуга вынул из-за пазухи кожаный мешочек с денежной распиской, которую дал ему утром Ландсберг и протянул его Иоганну. — Ростовщик умер три месяца назад. Он не оставил наследников своего ремесла, и я не привез твоего золота, о мой господин!
— Отчего подох этот грязный негодяй? Надеюсь, он хорошенько помучался перед смертью? — все так же ровно, не поворачивая голову, продолжал расспрашивать Ландсберг.
— О да, мой господин! Люди говорят, что ростовщик умер в мучениях. Он умирал долго и тяжело. Его сильно побили слуги знатного рыцаря — так, что ростовщик всю зиму болел, харкал и мочился кровью. Но что толку от его смерти, если у тебя больше нет денег?
— И что, в деревне никто не нашел после смерти ростовщика его сокровищ? — недоверчиво спросил Ландсберг. — Ведь он хранил, надо думать, не только мое золото?
— Люди в деревне начали искать золото ростовщика еще до его смерти, мой господин! Они перерыли на его глазах его погреб и весь его двор — а он, умирая, только смеялся и плевал кровью в тех, кто спрашивал его про деньги. А когда ростовщик умер, люди разобрали его дом по камешку — но тоже ничего не нашли. Староста поклялся в этом святым причастием Господним.
— Поклялся! Святым причастием! — мрачно хмыкнул Каменный Иоганн. — Это сиволапое мужичье поклянется в чем угодно, и не будет думать об адском пламени, которое ждет клятвопреступников… Я сам допрошу старосту!
— Я уже сделал это, мой рыцарь! Я с пытками допросил старосту, деревенского кузнеца и даже священника. Никто в деревне не нашел золота!
Иоганн, все время сидевший неподвижно, вдруг боковым зрением заметил на земле у своих сапог какое-то движение. Не поворачивая головы, он скосил глаза вниз. Небольшая темная ящерица, обманутая долгой неподвижностью человека, наполовину забралась на порыжевший в долгих походах носок сапога Каменного Иоганна: наверное, солнце нагрело его больше окрестных камней. Не спуская с ящерки глаз, рыцарь хмыкнул:
— Ян, как ты посмел поднять руку на слугу божьего? И при чем тут какой-то кузнец?
— Прости, мой рыцарь! Я знаю, что совершил святотатственный, по вашим законам, грех. И ты, безусловно, можешь в любой момент убить меня за это. Но знай, что сделал я это ради тебя и твоего золота. А что до меня — то мои боги не запрещают убивать любого человека ради блага своего господина.
— Так ты убил священника? — Ландсберг продолжал следить за замершей ящерицей на своем сапоге. — И еще ты не сказал мне о кузнеце. При чем тут какой-то кузнец?
— Кузнец — самый богатый человек в деревне, если его жалкие доходы, конечно, можно называть богатством. Многие в деревне ему должны, и он обязательно узнал бы о том, если б кто-то что-то нашел. У кузнеца после моего допроса осталось по два пальца на каждой руке, но я сохранил ему жизнь, ибо его ремесло нужно людям. А священник, как сказали мне люди, исповедовал ростовщика перед его смертью, и, стало быть, мог что-то узнать у него о золоте. Тайна исповеди у вашего Бога священна. Только ужас собственной смерти и боль от пыток могли заставить священника сказать то, что открыл ему умирающий. Но он не сказал ничего, и я вынужден был убить его. Если бы я оставил его в живых, то гнев церкви обрушился бы на тебя, мой господин: ведь я пытал его о твоем золоте.
Ландсберг вдруг поймал себя на то, что регулирует свое дыхание, не позволяя слепой ярости выплеснуться наружу. Считать свое дыхание его когда-то научил Ян. В ту пору Каменный Иоганн сильно страдал от раны, нанесенной саблей сарацина. Везде этот Ян, этот проклятый мудрый язычник Ян! Вот на ком Ландсбергу сейчас сорвать бы свой гнев, вот на кого выплеснуть душевные муки последнего дня…
— Ну, что ты мне еще скажешь? — все еще сдерживаясь, спросил он.
