Мы не знали, я в то время рок не слушала, я была в своем классическом периоде и не вылезала из консерватории.
— Это же «Битлз»! Знаете? Нет? Я в 11 лет первый раз услышала, и сразу — все! Я сюда, вот в эту прямо квартиру привела девочек из класса — дала им послушать «Битлз».
Я не могла оторвать взгляда от ее рук, они, и правая, и левая, все, от запястья до локтевого сгиба, в глубоких шрамах от бритвенных порезов, а вен на руках нет вообще, они все сгорели от наркоты. Божена поймала мой взгляд, и я отвела глаза.
— Это я резала себя, по дурости. Столько раз, сама со счета сбилась. У меня и на ногах есть, — и она показала мне свои худые, тоже все изрезанные и исколотые ноги.
— А жилы, ты видишь, совсем заколотые, мы их зовем дорожки, мне самой страшно смотреть.
— Так что там дальше было, с девочками из класса? — Марине было интересно, Божена училась в нашей школе, она была старше нас всего на двенадцать лет.
— Девочки подумали, что я сошла с ума. Объявили меня ненормальной, даже бойкот устроили.
— Из-за музыки? Ты их послала, конечно?
— Я в четвертом классе была, в этом возрасте, когда весь класс с тобой не разговаривает… Я поняла, что не надо связываться, жить-то в школе еще долго. Я пришла и сказала: к черту «Битлз», я буду слушать «Самоцветы». Так было проще всего. А дома я слушала себе, что хотела, оттягивалась.
В дверь просунулась мужская голова, Божена вышла к нему, и они о чем-то тихо заспорили. Через пару минут она вернулась.
— Уходите, девочки. Сейчас придут с наркотой такие люди, с которыми вам лучше не встречаться.
Это были такие годы, когда за наркотики людей упекали в тюрьму надолго, так что дважды повторять не пришлось. Нас как корова языком слизала. Больше я к Божене не ходила, но один раз, года полтора назад или два, мы с Мариной встретили ее у подъезда, когда шли домой.
— Еду в кукольный театр водку покупать. Я теперь не торчу, переломалась. Сама справилась, без врачей. Я врачам не верю. Алкоголь мне очень помог. Но ребята замотались бегать мне за водкой.
И она уехала вниз по Басманной на велосипеде, распевая «Гуд бай, Америка». Мы тогда с Мариной были такие темные, что подумали, будто это ее песня.
Глеб съел меня с говном за мою темноту, когда я стала удивляться, что Леха Шарк, такой популярный гитарист, живет с Боженой.
— Эх ты, Бялая! А еще называешь себя рок-журналистом! Ты ж не знаешь ни хрена! Нет, ты скажи, ты не знаешь, кто такая Божена Ярская?
— Знаю, конечно. Она хипповала, пела. Потом сторчалась. Потом перешла на водку и торчала Потом только пила и не торчала. Залила вас несколько раз.
— Дура ты! Она — лучшая наша блюзовая певица. Ты знаешь, что ее называют русской Дженис Джоплин?
— Нет, понятия не имела. А ты откуда знаешь?
— Так мне же Марина курить дома не дает, я хожу на лестницу. Там познакомился с Лехой — он тоже на лестнице курит. Вижу, что он из Божениной квартиры. Я с ним поначалу и говорить-то не хотел, думал, еще один алкаш. Слово за слово, выяснилось, что он музыкант, гитарист. С кем он только не играл, кого он только не знает!
— Да, и он очень светлый, — вставила Марина.
Ну, если она говорит, значит, так и есть — в людях она разбирается железно.
— Вот. Так Леха мне про Божену и рассказал. Он говорит, что Божена — лучше всех. Они собираются пожениться, и главное, Божена беременна.
— Господи, пронеси, — отреагировала Марина.
— В смысле? — удивилась я.
— Да просто у нее уже есть один ребенок, сын, от первого мужа, Ярского.
— И что с ним случилось?
— Ничего особенного. Этот Ярский сошел с ума, по-настоящему, он лежит в Кащенко или Ганушкино. А Божена осталась с ребенком. Ну, она так торчала и все прочее, что ей было не до ребенка, конечно. В один прекрасный день приехали родители Ярского и забрали ребеночка. Такая история.
— О'кей, но сейчас она не торчит вообще, уже несколько лет. Пьет, да, — внес ясность Глеб.
— Дай Бог им всяческого счастья. И я, конечно, надеюсь, что ребенок после всего, что она принимала, родится здоровым и она будет хорошей матерью. Но я знаю ее намного дольше, чем ты.
— И что?
— Ничего, поживем — увидим. Кстати, один раз, когда Глеб еще в армии был, а ты где-то моталась, мне срочно нужно было уйти по делам, и весь подъезд отказался с Игорем посидеть пару часов. И я попросила, от безысходности, Божену. Боялась страшно.
— И что было? — спросила я с непонятным даже себе самой чувством ревности.
Игорь был моим крестником, и когда Глеб служил, а Маринина мамаша все время торчала на работе, я иногда с ним сидела. Марина подрабатывала уборщицей в МИХМе, который находился через дом от моего дома. В те времена было неслыханно, чтобы московская девочка из семьи декана и завкафедрой ведущих вузов ходила мыть полы, чтоб прокормить себя и сына. За это я уважала ее еще больше.
— Когда я к ним пришла, они развлекали Игорька заводным танком и сами тащились не меньше его.
