— Где-то я это уже слышал. Беда в том, что психи не слушают разумных советов, правда, дорогая? — обратился он к ней.
— Конечно, милый, — сказал голос, выходящий словно из нескольких ртов, который майор слышал теперь регулярно где-то в глубине сознания. — Ничего не бойся. Когда ты наконец признаешься себе в моем существовании, нас никто не остановит.
Скал застонал, сильно стиснув голову руками. Голос смялся и пропал. Майор ощутил злые слезы, скатившиеся по щекам.
— Это нервы, — стиснув зубы шептал он, трясущейся рукой нащупывая ключ зажигания. — Я справлюсь со своим разумом. Скоро… скоро он будет нормальным… Как только я разделаюсь с ними… Со всеми. Мне станет легче… Обязательно…
Старый «форд» угрюмо зарычал, соглашаясь с ним.
До последней секунды Бомж все еще надеялся, что приятель его одумается. До последней секунды. Той, во время которой он смотрел на опубликованные в газете снимки. В следующий момент «Вечерний звон» уродливым комком отлетел в сторону, а тяжело засопевший Генка Волохин понял, что пора завязывать с карьерой в Москве и уезжать куда-нибудь подальше. Будучи старше Молохова на полгода, Бомж все же считал, что разбирается в жизни гораздо лучше своего приятеля.
Намного лучше. И одна из вещей, которую я понимаю, а он нет, это то, что не надо лезть на рожон там, где это попросту неуместно.
— Ты похож на хулигана, — шептал Бомж, дымя сигаретой в первом часу ночи и как бы продолжая разговор с невидимым Молоховым. — На хулигана, который показал властям фигу из-за угла, завопил: «Ага, не вышло скрыть свои разборки!» И бегом. Зажимая в потном кулачке компромат и задыхаясь от восторга. Ты думаешь, они побегут за тобой, обливаясь слезами и соплями? Умоляя не выдавать их, грешных? А ты тогда встанешь в гордую позу и заявишь нечто банальное, вроде «нет ничего тайного, что не стало бы явным»? Так вот, друг мой, ничего такого не будет. Не побегут и не будут умолять. В лучшем случае не воспримут всерьез, ну а в худшем, просто достанут пистолет и выстрелят тебе в упрямый лоб. Тогда пьяненький мужичок с грязной лопатой, забросает могилку землей, собратья по перу и телегорлопаны повоют насчет нового выстрела по демократии, а потом заглохнут. Как и всегда.
Бомж нервно сломал сигарету, вытащил из-под одеяла худые ноги и осторожно ступил на холодный пол. Девчонка на другой стороне кровати недовольно заворочалась и что-то пробормотала спросонья. Генка тихонько поднялся и пошел на кухню. Там он залил воду из чайника в засохшее горло и сел у окна, за которым время от времени мелькал одинокий свет фар.
— А может ты надеешься, что тебя назовут героем? — продолжал Бомж, но уже лениво и без прежнего азарта. — Может и назовут, но только не я. Для меня ты останешься дураком, потому как герои рубят Змею головы. Все и сразу, чтобы не оклемался. А дураки пинают его под зад и смотрят, что из этого получится.
Бомж посмотрел на часы. До разговора с Нью-Йорком осталась пара минут. Если его папа все также пунктуален…
— Да, конечно, — говорил Генка вскоре. — Пойми, отец, это не неожиданное решение, я все обдумал. Я буду у вас уже к Рождеству… Деньги на билет, это само собой. Ну все, пока. Привет маме.
Генка погладил пальцами гудящую трубку.
«Пришли мне, папа, тридцать серебренников. Я продам за них друга и отпраздную Рождество на его могиле.»
Бомж прошел назад в спальню и нырнул в теплую постель, просовывая ледяную руку под горячий бок взвизгнувшей девчонки. Она моментально проснулась и обратила к Генке рассерженное лицо. Бомж перевернул ее на спину и зашептал на ухо:
— Нет ничего лучше секса, если нужно забыть о проблемах. Или успокоить совесть.
— А у тебя она есть? — засмеялась она.
— Была… когда-то.
Все закончилось очень быстро. Бомж упал головой в подушку совершенно обессиленный и заснул, не успев даже ощутить прикосновение простыни к разгоряченному телу. Ему приснился огромный змей, похожий на иллюстрацию из школьного учебника литературы. Одна голова его наклонилась и прижалась к генкиному лбу ледяными губами.
— Мой герой, — сказала голова приятным женским голосом.
