Замок, как всегда, заело, но сегодня Дима не стал сдерживаться и так пнул дверь, что ручкой сбил штукатурку со стены. Взглянув в проем помутневшими глазами, Молохов медленно поднял вверх бутылку и обхватил горлышко пересохшими губами. Водка лилась в горло, за рубашку и за шиворот. Вскоре пустой сосуд упал на пол.
— Заходи, Бомж, — вяло падая на колени сказал Дима. — Мы ведь с тобой в одной луже.
Генка не ответил, продолжая смотреть укоризненным взором на отключившегося Молохова, которому наконец посчастливилось на какое-то время забыть Бомжа, повешенного на лестничных перилах.
Первой мыслью, пришедшей в голову очухавшегося Молохова была:
“А я-то думал, что это у меня голова болела утром. Вот что такое головная боль.”
Кровь долбила черепную коробку с безжалостностью сумасшедшего дятла, грозя расколотить ее, как пустой орех. Не открывая глаз и тихонько постанывая, Дима сполз с дивана на пол и бесцельно зашарил в воздухе пальцами, сам не зная, что ищет. Тем не менее, что-то он нащупал. Это что-то походило на стакан с ледяными гранями.
Потом он наткнулся на чьи-то пальцы.
Дима отпрянул назад с такой стремительностью, что боль достигла своего максимума, сразу после которого отключается сознание. Но как раз таки эту блаженную грань Молохову преодолеть не удалось. Скорчившись, он рухнул на пол и уже не сопротивлялся, когда ему приподняли голову и влили в рот какую-то жидкость. Диму усадили, чтобы вода с растворенным в ней
“Алказельцером. Узнаю по вкусу.”
лилась в горло без помех. Благодаря этому, а также 10 минутам лежания на диване с холодным полотенцем на лбу, Молохов наконец очухался и смог безболезненно открыть глаза.
В кресле, рядом со стройным силуэтом старинных часов сидел давешний старик и держал в руке трижды проклятый номер «Вечернего звона».
— Скажи, дед, — хрипло проговорил Дима, — почему вот так просто человека отправляют на тот свет? Фактически ни за что. Я понимаю, время такое и все же.
— Чушь, — сказал Эскулап, сворачивая газету и глядя поверх больших очков в золотой оправе на Молохова, смотревшего с полудетской требовательностью. — Времена не меняются, как и люди. И 200 лет назад людей убивали из-за того же, за что убили твоего приятеля сегодня.
— За что же это?
— Ты Дюма читал? «Три мушкетера». Конечно читал, что я спрашиваю, — старик откинулся на спинку кресла. — Так вот, помнишь, как Атос утешал Д’Артаньяна: «Любовь — это игра, в которой выигравшему достается смерть». Ты и твой покойный приятель ввязались в игру, которая на любовь совершенно непохожа, так что смерть достается проигравшему.
— Он… он все еще висит там? — тихо спросил Молохов после некоторого молчания.
Эскулап мотнул головой.
— С ума сошел? Работали профессионалы, так что его уже никто и никогда не найдет.
Помолчали. Потом Эскулап спросил:
— Надеюсь, не собираешься биться головой о стену и жалобно блеять о своей вине?
Лицо Молохова исказилось в трудно поддающейся анализу гримасе. Это была какая-то немыслимая смесь из самых разнообразных чувств.
— На спуск фотоаппарата он нажимал сам, — глухо пробормотал Дима. — Я сделал все, чтобы не втягивать… Генку в это.
— Хорошая позиция, — одобрил старик. — Лучше на ней и остановись, а то…
Он умолк, видя, как приподнимается на кровати Молохов. Глаза Димы разгорались по мере того, как им овладевала какая-то мысль.
— Как вы узнали о смерти Генки, если он там не висит? — с тихой злобой произнес Молохов. — Или вы…
— Точно, — спокойно произнес Эскулап. — Я видел, как его убивали и видел кто это сделал.
— Я понимаю, вы не могли ничего поделать, но…
— Мог, — возразил старик. — Я мог, например, вызвать милицию. Да в конце концов просто закричать, напугать тех шестерок, которые вешали твоего приятеля. Но я не стал ничего делать. И вовсе не потому, что он был уже мертв, когда его подвесили.
— Но почему же?
— Да потому, что в отличие от тебя я хорошо знаю правила начавшейся игры, поэтому и последовал главному из них…
— Мы пойдем в полицию, к моему другу, — твердо сказал Молохов глядя в пол. — И вы все ему расскажете.
