Днем в комнату вошли два немецких военных врача и долго со мной беседовали о положении дел на фронте. Я понял, что до них доходит весьма скудная и противоречивая информация о положении действующей армии. Они толком еще ничего не знали о капитуляции фельдмаршала Паулюса в Сталинграде. Как мог, на полурусском, полунемецком, рассказал им о сталинградской битве, о том, как мы разгромили сильную танковую группировку Манштейна, стремившуюся прорваться к окруженным войскам Паулюса. Немцы внимательно слушали и задавали много вопросов. Когда уходили из комнаты, один из них предупредил меня, чтобы я подобных разговоров не вел с санитарами. В этот же день ночью пришли санитары, вытащили на улицу, втолкнули в грузовую машину и увезли на какой-то разъезд, где стоял товарный поезд и шла погрузка раненных немцев, испанцев и румын.
Как ни странно, но своих «союзников» они предпочитали к себе в вагоны не пускать. Раненых грузили наши военнопленные. Когда они узнали, что я — русский офицер, оттащили меня в сторону, сунули буханку хлеба и поодиночке расспрашивали, далеко ли фронт и в каком направлении им лучше бежать?
Погрузка раненых заканчивалась, и меня отнесли в «интернациональный» вагон: там были немцы и итальянцы, рядовые солдаты. Поскольку я был в румынской шинели и черный от копоти и грязи, они приняли меня за «мамалыжника», с расспросами не приставали. Румыны для немцев были все равно, что негры для американцев, люди третьего сорта.
Условия для побега были благоприятные, если бы я мог хотя бы мало-мальски ходить… Двери вагона не закрывались и не охранялись, и на меня никто не обращал внимания. Но, к сожалению, воспользоваться таким благоприятным моментом было не суждено. Впоследствии, когда мы, восемь офицеров, совершим побег с этапа, условия будут совсем другими, куда более тяжелыми. Нас конвоировали в один из концлагерей на уничтожение. В то время немцы не успевали все трупы военнопленных (убитых, отравленных в газовых камерах и расстрелянных) пропускать через крематорий. Специальные команды, тоже из военнопленных, складывали трупы штабелями между дровами, обливали бензином и сжигали. Побег будет трудным, но удачным, но это будет значительно позже.
А пока я, раненный, вместе с фрицами и «макаронниками» вел «наступление» на запад в одном с ними вагоне, не представляя своей судьбы.
Поезд направлялся в Горловку, так назывался у нас город Сталино. Ночью на каком-то разъезде около угольных терриконов поезд встал, шел налет наших ночных бомбардировщиков. Бомбы рвались где-то впереди состава, горели вагоны с боеприпасами, сверкало огромное пламя, и беспрерывно слышались взрывы вагонов и цистерн с горючим.
Все, кто мог ходить, разбежались из вагона, я подполз к открытой двери и с тоской смотрел на происходящие события. Бомбежка наших бомбардировщиков вызывала радость, страха не было. Но все быстро закончилось, самолеты улетели, впереди догорали вагоны. Вскоре разбежавшиеся немцы стали возвращаться в вагоны. Часа через три наш состав начал медленно двигаться вперед. По обеим сторонам дороги горели какие-то постройки и уголь в отвалах. От смрада и копоти в вагоне было трудно дышать. По настроению немцев было видно, что они рады тому, что остались живыми в этой суматохе.
Под стук колес задремал. Где-то под утро поезд остановился, сильно стукнула дверь, и я проснулся. В открытую дверь потянуло холодом. Было слышно, как от ночного мороза скрипел снег под сапогами бегавших фрицев. Я понял, что мы прибыли в какой-то пункт, где у немцев расположен прифронтовой госпиталь. Вскоре начали подходить грузовые машины к вагонам и все, кто мог ходить, пересаживались в них.
Невольно пришла мысль, а какова же будет моя судьба сейчас? Пока машина отвозила раненных фрицев, подполз к открытой двери и осмотрелся: впереди внушительного вида черное здание, видимо, госпиталь.
Закончив разгрузку, немцы проверяли вагоны и забирали оставшихся, кто не мог ходить. Заглянули и в мой вагон. Осветив фонарем, немцы глядя на меня, удивленно переглянулись и что-то быстро залопотали. Один из них спросил, кто я? Румын, мадьяр? Я ответил — русский.
— Из армии Власова?
— Нет, Советской Армии.
— Пленный?
— Да.
Немцы еще раз переглянулись, потом один из них побежал, видимо, к старшему офицеру. Пока он бегал, я подумал, что вот и настал мой час: выбросят меня из вагона в снег и здесь же в поле «шлепнут». Все это было вполне логично. Внутренне я к этому приготовился, «геройства» проявить не мог, как это можно было видеть в кинофильмах, но страха перед смертью не было и, вот что странно, даже не было ненависти к немцам в этот период. Видимо, сказывался русский характер — терпеливо переносить невзгоды, а там, если будем живы, может быть, еще и повоюем. Как правило, настоящие россияне всегда медленно запрягали, но зато любили быструю езду. Недаром Н.В. Гоголь писал: «… тройка, птица-тройка, знать у русского народа ты могла только родиться…».
