Разумеется, ведь фрейлины знали, что я хочу с собой сделать. Они этому активно потворствовали. Но во всей этой истории меня цепляет то, что Герберт Уолш, возможно, не был моим любовником. Или был? Но зачем его так напоили?
– Его величество разозлился на вас? – угадываю я дальнейший ход событий. – Он отправил вас со мной в ссылку.
– Я потерял место при дворе, не сумев в должной мере оградить вас от… излишних удовольствий, – он виновато склоняет голову. – И до недавнего времени я относился к вам, – и снова он сглатывает, – не лучшим образом. Но теперь все иначе, ваше высочество. Я вас люблю.
Моргаю – хлоп-хлоп.
Перевариваю.
– Я знаю, что это безответно, – продолжает он, когда молчание с моей стороны затягивается. – Но я готов быть рядом с вами всегда, все время. Одного вашего взгляда мне достаточно, чтобы быть счастливым.
Я озадаченно потираю лоб.
Первое, что хочу – развернуться и уйти. Второе – пнуть вон ту бочку. Ну, а третье, стереть себе память.
Меня спасает подоспевший лорд Денвер, который окликает капитана и велит ему заняться солдатами. И тот уходит, оставляя мне ворох разрозненных мыслей. Но за одно я цепляюсь очень крепко – «лорд Мале велел писать его величеству, что вы ведете себя неподобающе». Интересно, для чего?
К вечеру я едва держусь на ногах. В ушах – стоны и крики о помощи. Голова наливается свинцом. Но, что хуже, приходится вступить в полемику с Олафом, который навострил свой кровопускательный ланцет, едва увидев, что у большинства пациентов поднялась температура. Мы спорим почти четверть часа, и он восклицает храмовику: «Мастер Мейер, где же это видано, чтобы ставили под сомнение учения великих умов Эсмара! Их труды одобрены Орденом, разве нет?» Тот пожимает плечами, и лекарь снова хватается за голову: «Как же помочь им справиться с лихорадкой?»
Большая потеря крови действительно понижает температуру тела. А заодно и убивает. Но Бредли был убежден, что избыток крови опаснее. У него была схема кровопускания и твердая убежденность, что вся кровь образуется в печени.
Понимаю, что нужно менять систему образования и правильно учить лекарей. И подвижки есть, мэтр Финч – личный императорский лекарь и руководитель школы лекарского дела в Тинском университете, это тоже понимает.
Но сейчас я чувствую себя такой уставшей, что лишь отмахиваюсь от дремучести Олафа.
За день солдаты поставили еще один шатер, где устроили лежанки для отдыха. Я отправляю Софи, Сару и Филиппу поспать, чтобы потом сменить Асинью и Бредли. В этот момент в Дрейбе появляется посыльный от его величества и сразу идет к лорду Денверу, что слегка меня коробит. Реиган отправил гвардейца не ко мне, а к Гийому, и я ощущаю себя человеком второго сорта, «всего-лишь-женщиной», той, кто по мнению императора, не способен правильно доложить о ситуации на рудниках.
И вскоре лорд Денвер находит меня и сообщает следующее:
– Его величество хочет, чтобы вы вернулись, – что, определенно, следует переводить как: «его величество приказывает».
– Я вернусь в Рьен чуть позже, но первые сутки я должна быть рядом с раненными. Дайте мне бумагу, я напишу его величеству письмо.
Денвер вздыхает и отрицательно качает головой, и я понимаю – это не его позиция, это требование императора, за неисполнение которого самого Гийома может ждать наказание.
– Я и мои люди сопроводят вас в замок, – говорит он. – Завтра к утру здесь будет мэтр Финч. Он позаботиться о раненных.
То, что император послал за мэтром, немного меня успокоило. Во всяком случае, он позаботился о том, чтобы пострадавшими был оказан должный уход. Поэтому, скрепя сердце, я возвращаюсь в Рьен.
И там меня ждет «пренеприятное известие»: мы уезжаем в столицу. И не абы когда, а сейчас – сию минуту. И все в Рьене бегают туда-сюда, включая Элизабет, которая велит госпоже Ройс сложить по чемоданам мои вещи. Я краем уха слышу, как лорд Мале говорит Денверу, что поступила безотлагательная депеша, и его величество срочно возвращается в Тин. Прозвучали страшные слова: «смута», «мятеж», «предательство».