— Илья… спасибо, что даешь мне шанс.
Я ничего не ответил. Лишь молча проводил ее взглядом. Она шла быстрым шагом, почти бежала, не оглядываясь. Хотелось верить, что я не пожалею о своем решении дать ей этот шанс.
Я повернулся, собираясь идти к выходу из больничного двора, и замер.
В десяти шагах от меня, под светом фонаря, стояла Вероника. Судя по всему, она стояла там уже какое-то время и видела весь наш разговор с Кристиной.
Черт. Опять.
— Беги, двуногий, беги! — запаниковал Фырк у меня в голове. — Тревога! На нас надвигается грозовой фронт восьмого уровня! Сейчас будет сцена ревности с метанием молний и битьем посуды!
Но бежать было уже поздно. Вероника, заметив, что я ее увидел, медленно, с грацией хищницы пошла прямо ко мне. Ее лицо было абсолютно непроницаемым, как у игрока в покер, но в глазах плескался холодный, темный вопрос.
Ну что ж, Илья Разумовский. Попробуем объясниться. Снова.
Кабинет старшего врача смены на станции скорой помощи погрузился в густой вечерний полумрак. Единственным источником света была старая настольная лампа, выхватывающая из темноты стопку бумаг и уставшее лицо Федора Максимовича Волкова. Он сидел за столом, вчитываясь в строки отчетов, но мысли его были далеко.
В дверь тихо, но настойчиво постучали. Не дожидаясь ответа, она открылась, и в кабинет вошел Григорий Сычев. Вид у него был необычно решительный, даже дерзкий.
— Федор, нам нужно поговорить.
Волков медленно отложил документы.
— О чем, Гриша? Что-то на смене?
— О деньгах, — отрезал Сычев, подходя ближе. — Я хочу больше.
Волков удивленно приподнял бровь.
— С чего вдруг такая спешка?
— Я устал, Федор, — в голосе Сычева прозвучали нотки неподдельного измождения. — Каждый вызов — как по минному полю ходишь. Эти молодые адепты теперь везде, смотрят на тебя как на микробов под лупой, каждый шаг записывают. Моя фельдшерица, эта Яковлева, строчит отчеты так, будто диссертацию пишет! Я за такие нервы хочу получать больше.
Волков медленно откинулся в своем старом, скрипучем кресле.
Слова Сычева упали на благодатную почву. Его самого последние дни терзало какое-то смутное, необъяснимое беспокойство.
Там, глубоко внутри, где жила его «Искра», он ощущал странное, едва заметное дрожание. Колебания. Тревогу. Как будто кто-то далеко-далеко ударил в огромный колокол, и до него донеслось лишь слабое, но настойчивое эхо.
— Знаешь что, Гриша? — наконец произнес он. — А давай мы, наоборот, пока это дело приостановим.
Сычев удивленно уставился на него.
— Что? Почему? Все же идет как по маслу!
— Чутье, — коротко ответил Волков. — Что-то не так в последнее время. Воздух будто дрожит.
— Да брось ты! — отмахнулся Сычев. — Какое еще к черту чутье? Денег зажал — так и скажи!
Но Волков только отрицательно покачал головой. Годы практики на скорой научили его двум вещам: всегда иметь при себе запас адреналина и безоговорочно доверять своей интуиции.
Его «Искра» была не просто источником силы — она была его барометром, его системой раннего оповещения. И она никогда не ошибалась.
— Моя «Искра»… она беспокоится, — сказал он, глядя куда-то в темноту. — Тревожится, как перед сильной грозой.
Он встал, подошел к окну и вгляделся в россыпь огней вечернего города.
— Давай просто переждем. Недельку-другую. Пусть все успокоится, уляжется. А там и видно будет.
Сычев недовольно засопел.
— И что, из-за твоих этих… предчувствий… я теперь деньги терять должен?
Волков повернулся к нему. Взгляд его был тяжелым и холодным.
— Лучше потерять немного денег, чем всю свою свободу, Гриша. Запомни это.
Сычев еще поворчал что-то себе под нос, но спорить не решился. Он знал — если уж Волков начал говорить о предчувствиях, переубедить его было невозможно. Он развернулся и, уже взявшись за дверную ручку, обернулся.
— Федор… — его голос стал тише. — А может, стоит тогда Архивариуса нашего предупредить? Пусть, так сказать, ухо держит востро. Мало ли что.
Волков, стоявший у окна, покачал головой.
— Я подумаю Гриша. Но это пока лишь мои ощущения. Торопится пока не стоит. Может я ошибаюсь? Однако мысль здравая.
— Лишним не будет, — пробурчал Сычев. — Времена нынче неспокойные.
Он вышел из кабинета. А Волков остался стоять у окна, вслушиваясь в тревожную тишину внутри себя
Он не знал, откуда исходила угроза. Но чувствовал, что кто-то уже готовит для них ловушку. Кто-то очень умный и очень опасный. Но кто?
Маленькое, почти безлюдное кафе в центре города тонуло в синеватых вечерних сумерках.
В дальнем, самом темном углу, за столиком у окна сидела Алина Борисова. Перед ней стояла чашка с давно остывшим чаем, к которому она так и не притронулась.
Ее взгляд был устремлен в одну точку, на свои руки, лежащие на столе. Антимагические браслеты, тускло поблескивая на ее тонких запястьях, казались уродливыми, чужеродными кандалами.
Входная дверь тихо скрипнула, впуская в кафе порыв сырого вечернего воздуха. Вошел Максим Фролов. Он неловко огляделся по сторонам, заметил ее и, помедлив секунду, направился к ее столику.
Он молча сел напротив. Долгое, тяжелое молчание повисло между ними.
— Привет, Алина.
