— Адепт, у нас тут все экстренное, — он обвел рукой горы анализов. — Сотни проб на «стекляшку». Приказ главврача — в первую очередь делать их.
— Это тоже экстренное, — настаивал я. — Пациент в реанимации. От этого анализа зависит его жизнь.
— У нас все пациенты тяжелые, — вздохнул он. — Ладно. Оставляйте. Но раньше утра ничего не обещаю.
Я понял, что спорить бесполезно. У него свои инструкции, свой аврал. Я оставил контейнер на столе и вышел. К утру. Это значило, что у меня есть несколько часов мучительной неизвестности.
Я брел по коридору, не зная, куда себя деть. Идти домой было бессмысленно, я все равно не усну. Сидеть в ординаторской — еще хуже, там я сойду с ума от ожидания.
И тут я его почувствовал. Он не появился, как обычно, резко материализовавшись у плеча. Он просто… возник рядом, как будто сгустился из воздуха передо мной.
Выглядел он ужасно: его обычно пушистая шерстка была тусклой и как будто слипшейся, а огромные синие глаза, всегда полные озорства, были мутными и усталыми.
— Двуногий… — его голос в моей голове был едва слышен. Он был вымотан до предела.
— Нашел? — я замер посреди коридора.
Он молча кивнул и уселся мне на плечо. Он был тяжелым, как будто налитым свинцом.
— Это было… сложно, — выдохнул он.
— Что ты видел, Фырк? — я старался говорить как можно спокойнее. — Рассказывай. В деталях.
— Крошечные… едва заметные светящиеся палочки, — начал он, и его голос дрожал от усталости. — Они… другие. Не такие, как клетки. Они прячутся. Прячутся внутри его собственных клеток-защитников. В макрофагах.
Я закрыл глаза, и информация, полученная от Фырка, тут же нашла свое место в общей картине. Макрофаги. Клетки-пожиратели иммунной системы, которые по иронии судьбы служили классическим убежищем для таких внутриклеточных паразитов. Это было хрестоматийное описание, которое я помнил еще из учебников по микробиологии.
— Где ты их видел? Везде?
— Нет. В том-то и дело. В крови их почти нет. Так, единичные. Поэтому твои лекари их и не видят в обычных анализах. Но больше всего их там, где у него была сыпь. В коже. И в лимфатических узлах, которые идут от рук. Там их не просто горстка. Там целые колонии. Они сидят там, как в крепости, и медленно отравляют его изнутри.
— Ты уверен, Фырк? — переспросил я, хотя уже знал ответ. Мне нужна была стопроцентная уверенность. — Ты абсолютно уверен, что это не кристаллы? Не обломки клеток? Не артефакты?
— Двуногий, я, может, и люблю пошутить, но я не идиот, — в его голосе прорезалась обида. — Я видел. Они живые. Они светятся тусклым, больным светом. И они не принадлежат этому телу. Они — чужие.
В этот момент я понял, что у меня есть все необходимое. Финальное, неоспоримое подтверждение моей теории. Рассказ Фырка о палочках, прячущихся внутри макрофагов, был классическим, хрестоматийным описанием поведения микобактерий, которое я помнил еще по институтским учебникам.
Теоретическая база и визуальное подтверждение сошлись в одной точке.
Диагноз был поставлен.
— Ну что, двуногий, дело в шляпе? — раздался в моей голове довольный голос Фырка, который, кажется, уже пришел в себя. — Утром покажешь всем, какой ты умный, и получишь свою медальку? А может, и целую премию выпишут! На орешки хватит?
Его беззаботный тон вернул меня с высоты диагностических озарений на грешную землю муромской больницы. Мысли о премиях и медальках, которые сейчас занимали моего фамильяра, были последним, что волновало меня. Все упиралось в одно слово — утро.
Мысль о том, чтобы ждать до утра, казалась мне абсурдной и преступной. Да, формально я должен был дождаться официального заключения из лаборатории. Потом представить его на консилиуме. Выслушать скепсис Сердюкова, потом, возможно, иронию Шаповалова. И только после долгого и нудного обсуждения, получив высочайшее разрешение, начать лечение.
Таков был протокол. Правильный, безопасный для лекарей и абсолютно смертельный для пациента.
Шевченко чуть не умер несколько часов назад. Его состояние было стабилизировано, но он висел на волоске. В любой момент мог случиться новый криз, и не факт, что в следующий раз мы успеем его вытащить. Ждать до утра было непозволительной роскошью.
Я стоял посреди пустого коридора, быстро взвешивая риски. С одной стороны — прямое нарушение субординации. Действия без одобрения консилиума и вопреки мнению Мастера-целителя Сердюкова. Это гарантированный выговор и серьезные проблемы с руководством, особенно если что-то пойдет не так.
С другой стороны — жизнь пациента, которая висела на волоске.
Для меня выбор был очевиден. Я в своей прошлой жизни принимал решения и посложнее. Ответственность никогда меня не пугала. Протоколы и правила написаны для стандартных ситуаций. А случай Шевченко был из ряда вон выходящим. И требовал таких же, выходящих за рамки, решений.
Взвесив все за и против, я понял, что дальнейшие сомнения бессмысленны и могут стоить пациенту жизни. Решение было принято. Действовать нужно было немедленно. Я развернулся и быстрым шагом направился обратно в ординаторскую.
