Утром, едва дождавшись начала рабочего дня, я первым делом направился в реанимацию, чтобы проверить состояние Шевченко. Когда я вошел в палату, Мастер-целитель Сердюков уже был там. Он стоял у кровати и хмуро смотрел на показатели монитора. В руках он держал распечатанный бланк, который, видимо, только что забрал из лаборатории.
— Доброе утро, Мастер-целитель, — сказал я.
Он медленно повернулся ко мне. Вид у него был измученный, а в глазах читалось холодное разочарование.
— Доброе, адепт.
Он протянул мне бланк. Я взял его, хотя уже по лицу Сердюкова понял, что там написано.
«В представленном образце ткани при окраске по Цилю-Нильсену кислотоустойчивые микобактерии не обнаружены».
Внутри все похолодело.
Этого не могло быть. Фырк не мог так ошибиться. Моя теория была безупречна. Что-то было не так.
— Как я и предполагал, ваша экзотическая теория не подтвердилась, — голос Сердюкова был ровным, но в нем звучала сталь. — Анализы чистые.
Я молча смотрел на бланк. Шок. Полное непонимание. Но Фырк же видел! Он не мог ошибиться! Что произошло?
— А вы не находите это странным, Мастер-целитель? — я поднял на него глаза.
— Что именно? Вашу самоуверенность? — он явно был зол.
— То, что все анализы чистые, — ответил я. — Абсолютно все. Мы перепробовали все, что только можно. Исключили десятки болезней. Но пациент продолжает умирать. И ни один анализ не дает нам ни малейшей зацепки. Это не просто странно. Это невозможно.
— Это факт, Разумовский, — отрезал он. — И этот факт говорит о том, что вы ошиблись. А тем временем пациенту становится только хуже. Он все хуже отвечает на поддерживающие препараты. И мы по-прежнему не знаем, что с ним…
Хуже?
Как это хуже? Я же вчера начал лечение! Антибиотики должны были если не улучшить, то хотя бы остановить ухудшение.
— Какие именно ухудшения? — я заставил себя говорить спокойно. Мой мозг уже лихорадочно перебирал варианты.
— У него подскочила температура, — ответил Сердюков, глядя на меня с плохо скрываемым злорадством. — Усилилась одышка. Кожные высыпания стали ярче и распространились по всему телу.
Я едва сдержал улыбку. Температура, одышка, усиление сыпи… Да это же не ухудшение! Это же она! Реакция Яриша-Герксгеймера!
Классическая картина, которая возникает при начале лечения некоторых инфекций. Антибиотики начинают массово убивать бактерии. Те, умирая, выделяют в кровь огромное количество токсинов. Организм реагирует на это резким, бурным воспалением.
Это выглядит как ухудшение, но на самом деле это самый лучший признак! Это значит, что мы попали точно в цель. Лекарство работает.
Но сказать об этом Сердюкову я, конечно, не мог. Почему? Потому что это бы ничего не изменило, а только усугубило бы мое положение.
Во-первых, признаться сейчас, что я самовольно начал лечение, — это подписать себе приговор. Он бы тут же отменил мои назначения и доложил Кобрук, и тогда уже никто не стал бы разбираться, прав я или нет.
Во-то вторых, объяснять ему тонкости реакции Яриша-Герксгеймера было бессмысленно. В лучшем случае, он бы списал это на очередную мою «фантазию». В худшем — обвинил бы в попытке выгородить себя, придумывая экзотические оправдания для очевидного ухудшения состояния. Он не хотел слышать теории, он хотел видеть результат в бумажке.
И в-третьих, что самое главное, сейчас мне нужно было не спорить с ним, а выиграть время. Время, чтобы найти неопровержимые доказательства. Мое признание не дало бы мне этого времени. Оно бы его отняло. Поэтому я промолчал. Это был не страх, а холодный тактический расчет.
Я молча развернулся и направился к выходу из реанимации.
— Разумовский, вы куда? — окликнул он меня.
— Подтверждать свой диагноз, — бросил я через плечо, не оборачиваясь.
В коридоре я позволил себе выдохнуть.
— Ну что, двуногий? Признаешь поражение? — тут же съязвил Фырк. — Твой пациент чуть не отъехал от твоего лечения, а этот твой начальник сейчас пойдет жаловаться главврачу!
— Успокойся, паникер, — мысленно ответил я. — Все идет по плану. Это реакция Яриша-Герксгеймера.
— Чего-чего? Какого еще хер-гей-мера? — Фырк явно не ожидал такого поворота. — Это что еще за проклятие?
— Это не проклятие, а подарок, — я быстро шел по коридору. — Это значит, что лекарство работает. Микробы дохнут в промышленных масштабах и отравляют организм своими трупами. Это выглядит страшно, но это доказывает, что я на верном пути.
— Подарок⁈ — Фырк чуть не свалился у меня с плеча от возмущения. — Двуногий, у тебя странные представления о подарках! «Сюрприз, дорогой пациент! Я убиваю в тебе всякую заразу, и теперь ты будешь корчиться в агонии от их предсмертных проклятий! Не благодари!» Ты бы еще бантиком его перевязал! Если это твой метод лечения, то я, пожалуй, лучше буду болеть! По крайней мере, это не так… феерично.
За Шевченко я теперь был спокоен. Да, ему пару дней будет несладко, но он получал нужные антибиотики. А вот выяснить, что же произошло с образцами, было просто необходимо. Кто-то очень не хотел, чтобы я поставил правильный диагноз.
