— Я его осмотрел. Ну да, мужик заторможенный, бледный, отечный. В анамнезе — брадикардия, ну так он бывший военный, крепкий, «спортивное сердце» — обычное дело. Кожа холодная — так у него шок неясного генеза, вот и периферический спазм сосудов. Гипотермия? Наш электронный термометр часто барахлит, вы же знаете. Ничего специфического, что указывало бы на эндокринную патологию.
Гогиберидзе подошел к пациенту.
Он тоже видел лишь набор разрозненных, неспецифических симптомов. Его мозг опытного, но консервативного врача, привыкшего к стандартным случаям, шел по давно проторенной дорожке.
Действительно, похоже на острую энцефалопатию.
Скорее всего, токсического или метаболического генеза. Разумовский просто притянул за уши редкий, книжный диагноз к общей неспецифической картине. Классическая ошибка молодого, амбициозного лекаря — искать зебру в стаде лошадей.
— Господа лекари… — раздался с кровати слабый, полный надежды шепот. — А может… тот молодой лекарь… он прав?.. Мне действительно очень холодно…
— Не переживайте, Леонид Павлович, — снисходительно похлопал его по плечу Прилипало. — Он у нас специалист особый, одаренный. Любит редкие, красивые диагнозы. Мы вас обследуем как следует. Скорее всего, у вас просто тяжелая интоксикация на фоне какой-то скрытой инфекции. Завтра утром сделаем КТ головного мозга, сдадим все анализы, все будет ясно.
Гогиберидзе согласно кивнул.
— Да, Виталий, действуйте по стандартному протоколу. КТ, анализы на токсины. А с комой Разумовского разберемся завтра.
Вооруженный неопровержимыми уликами, я почти бегом ворвался в палату интенсивного наблюдения. Там уже собрался импровизированный консилиум — сам Виталий Прилипало, заведующий терапевтическим отделением Георгий Давидович Гогиберидзе, грузный мужчина с пышными седыми усами, и пара медсестер.
Леонид лежал под капельницей с обычным физраствором, такой же бледный и заторможенный.
Когда я входил, я краем глаза заметил в коридоре главврача Кобрук в сопровождении неизвестной мне троицы, которую она, похоже, водила экскурсией по больнице. Но сейчас мне было не до них.
— Георгий Давидович! — я подошел прямо к заведующему, протягивая ему амбулаторную карту. — Вот история болезни пациента за последние три года. Смотрите сами: прогрессирующий, необъяснимый рост холестерина, который не берет никакая диета. Постоянная, стойкая брадикардия, которую ваши лекари списывали на «сердце спортсмена». Хронические запоры, отеки. А теперь — гипотермия, миотонический спазм, заторможенность. Сложите все это вместе! Это же классическая, хрестоматийная картина развития микседемы!
— Подмастерье, не нужно учить Мастера-целителя медицине! — тут же встрял Прилипало, пытаясь защитить честь мундира.
— Ему не КТ мозга сейчас нужно делать, а ввести одну ампулу тироксина! — я полностью игнорировал его, обращаясь только к Гогиберидзе, как к единственному человеку здесь, способному принимать решения. — Если мы прямо сейчас не возьмем кровь на гормоны и не начнем заместительную терапию, он умрет у вас в отделении в ближайшие сутки! И в протоколе вскрытия будет написано «смерть от недиагностированной микседематозной комы»!
— Пожалуйста, послушайте его! — взмолилась жена Леонида, которая вошла следом за мной и теперь стояла у двери, сжимая в руках платок. — Он же знает, о чем говорит! Он все мои ответы угадал!
— Давай, двуногий! — азартно подбадривал Фырк, который уже сидел у меня на плече. — Дожми этих тупиц в белых халатах!
Гогиберидзе молча, с непроницаемым лицом, листал потертую амбулаторную карту. Его густые усы подрагивали. Было видно, что мои аргументы и цифры в карте произвели на него впечатление. Но на его лице боролись здравый смысл и страх перед нарушением инструкций.
— Разумовский, — наконец произнес он, закрывая карту. — Это все, конечно, очень убедительно. Не спорю, ваша теория выглядит чертовски логичной. Но это все косвенные признаки. А пока я не получу официальное заключение профильного специалиста, то есть эндокринолога, я не имею права назначать гормональную терапию вслепую. Это будет грубейшим нарушением протокола…
— Мастер-целитель! Георгий Давидович! — вдруг закричала одна из медсестер, указывая на монитор. — Быстрее! Он не дышит!
Мы все бросились к кровати.
Леонид лежал абсолютно неподвижно, его грудная клетка застыла. На мониторе, где до этого была плавная кривая дыхания, теперь тянулась идеально прямая линия.
Пульс упал до тридцати ударов в минуту. Давление — восемьдесят на сорок и продолжало падать.
Микседематозная кома с угнетением дыхательного центра. Мозг, лишенный гормонов щитовидной железы, просто отключил функцию дыхания, как отключают ненужный, энергозатратный прибор.
Прилипало и медсестры запаниковали. Началась стандартная, рефлекторная реанимационная суета — кто-то схватил мешок Амбу и прижал маску к лицу пациента, кто-то уже готовил ларингоскоп для интубации.
— Идиоты! — взвился у меня в голове Фырк. — Они лечат следствие! Пока они будут пихать ему в глотку трубку, его сердце остановится! Причина не в легких, а в голове!
