Никто и не догадывался, что в этот самый момент решалась судьба не только одного талантливого лекаря, но и всей медицинской системы целого города.
Я стоял у кровати Ашота, и мой взгляд был прикован к мониторам над его головой. Реанимация жила своей собственной, размеренной жизнью под аккомпанемент тихого писка и шипения аппаратуры.
Частота сердечных сокращений — семьдесят два удара в минуту, ровный, синусовый ритм. Сатурация — девяносто четыре процента. Артериальное давление — сто десять на семьдесят. Не идеально, конечно, сатурация на нижней границе нормы, но это был не просто прогресс. Это была вселенная, отделявшая его от того состояния, в котором он поступил вчера — на самой грани смерти.
Ашот лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками. Но глаза его были открыты. Взгляд блуждающий, неосознанный, скользящий по белому потолку, но это уже было что-то. Это была не глубокая, беспросветная кома. Это был выход.
— Как же так, дружище, — тихо сказал я, беря его большую, сильную руку в свою. Кожа была теплой, пульс на запястье прощупывался четко, уверенно. — Как до такого дошло? Эх…
Ашот моргнул. Один раз. Медленно. Возможно, это было простое совпадение, рефлекторное движение. А может — реакция на мой голос, на знакомое прикосновение. Этого было достаточно.
— Ничего, я тебя вытащу, — сказал я тверже, сжимая его пальцы. — Обещаю, я тебя вытащу.
Профессионализм взял свое.
Я отпустил его руку и начал осторожно проверять рефлексы. Достал из кармана диагностический фонарик. Зрачки сузились, реагируя на яркий свет — хороший, очень хороший знак.
Ствол мозга жив, он борется.
Роговичный рефлекс, когда я коснулся края его роговицы кончиком стерильной салфетки, был сохранен. Глубокие сухожильные рефлексы на руках и ногах были заметно снижены, но они присутствовали.
Нервная система отвечала.
Я взял из процедурного лотка стерильный шприц и сделал забор крови из центрального венозного катетера. Нужно было проверить все: уровень токсинов, функцию печени и почек. Если они начали восстанавливаться после шока, то его шансы на полное восстановление резко возрастают.
— Держись, друг, — прошептал я, выходя из палаты и осторожно прикрывая за собой стеклянную дверь. — По текущим показателям надежда есть. И я сделаю все, чтобы ее оправдать.
Я вышел в коридор реанимации и отдал последние указания дежурной медсестре — контроль витальных функций каждый час, анализы с пометкой CITO немедленно в лабораторию, и при малейших негативных изменениях в неврологическом статусе пациента звонить мне лично, в любое время дня и ночи.
Удовлетворенный хотя бы тем, что Ашот пошел на поправку, я направился в кабинет заведующего. Нужно было узнать про Яну. Ее показания были сейчас ключевыми.
Шаповалов сидел за своим массивным столом, уткнувшись в какую-то толстую папку с отчетами. Когда я вошел, он медленно поднял голову.
— Разумовский, как там твой друг?
— Пришел в себя. Есть положительная динамика.
— Хорошие новости, — сухо кивнул Шаповалов, но тут же посерьезнел, отложив ручку в сторону. — Есть какие-то вопросы ко мне?
— Да. Я насчет медсестры Смирновой.
Шаповалов откинулся в своем скрипучем кресле, сцепив пальцы в замок на животе. Он смотрел на меня долго, изучающе.
— У нее сегодня выходной. Официальный. После вчерашнего… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я и сам не понимаю, как так получилось. Точнее, у меня есть догадки, но…
Он замолчал, явно не желая озвучивать свои подозрения вслух. Он знает больше, чем говорит. Или, по крайней мере, догадывается.
— Но о них вы не можете говорить, — закончил я за него, давая понять, что не собираюсь лезть ему в душу.
— Именно, — в его голосе прозвучало облегчение. — Когда у нее будет следующий рабочий день, я и сам не прочь узнать, что там на самом деле происходило. Может, вместе её и расспросим.
— Договорились.
Шаповалов снова взял в руки ручку и полистал бумаги на столе, возвращаясь к роли строгого начальника. Сегодня он был именно в этом настроении.
— А пока у нас полно текущей работы. Вот список пациентов, которых нужно осмотреть в первую очередь. И еще…
— Я возьму всех пациентов Борисовой, — закончил я за него.
Шаповалов удивленно поднял брови, его начальнический тон на мгновение сменился искренним изумлением.
— Всех? Это же двадцать три человека.
— Я считаю это своим долгом, — спокойно ответил я. Эти люди, проходившие у нее лечение, сейчас фактически оказались брошены. Они не виноваты, что их лечащий лекарь оказалась… такой. Они заслуживают нормального отношения, а не того, чтобы стать жертвами административного хаоса. Я справлюсь.
— Как скажешь, — Шаповалов протянул мне толстую стопку историй болезни. — Но не перерабатывай. Ты нам еще живым нужен.
Следующие два часа я с головой погрузился в спасительную рутину.
Обход за обходом, палата за палатой. Шум в голове постепенно стихал, уступая место привычному ритму работы: анализ симптомов, изучение историй болезни, короткие, деловые разговоры с пациентами.
