Я едва заметно нахмурился. «Что-то сделал»? «Просто знаю»? Это уже не обвинение, а какие-то домыслы и бабские страхи. Но откуда они взялись? И почему она так уверена?
— Двуногий, это правда? — Фырк, сидевший у меня на плече, удивленно пискнул мне в голову. — Ты там что, какие-то тайные ритуалы над ребенком проводил, пока мамка не видела? Или, может, порчу навел? Ай-яй-яй, нехорошо!
— Да, Фырк, я действительно дал ему немного своей мази, чтобы усилить симптомы, когда отвлекал его конфетой, — мысленно ответил я ему. — Но это была совершенно безобидная вещь, и она никак не могла вызвать такого резкого ухудшения. Тут кто-то явно постарался и внушил ей эту чушь.
Я внимательно посмотрел на Марину, стараясь сохранить на лице самое невозмутимое выражение. Вида я не подавал, что ее слова меня хоть как-то задели или удивили.
— Госпожа Ветрова, то, что вы говорите, — это очень серьезные, но, простите, совершенно голословные обвинения, — спокойно произнес я. — Вы утверждаете, что я «что-то сделал», но не можете сказать, что именно. Это больше похоже на домыслы или результат чьих-то недобросовестных внушений. Ухудшение состояния вашего сына никак не связано с моими действиями. Оно было обусловлено прогрессированием его основного заболевания, которое, как вы помните, оказалось гораздо серьезнее, чем мы все предполагали.
— У вас есть какие-то основания полагать, что адепт Разумовский совершил некие скрытые манипуляции с вашим сыном, госпожа Ветрова? — вмешался Мышкин, обращаясь к Марине. — Кроме ваших интуитивных ощущений?
Та на мгновение замялась, ее щеки покрылись предательским румянцем.
— Ну я просто чувствую, что это так! — почти выкрикнула она. — А еще Сенечка потом, когда ему стало получше, рассказал, что «добрый дядя лекарь» дал ему конфетку, а потом у него в носике стало как-то странно пахнуть, и немного щипало. И ему от этого стало трудно дышать! Я уверена, это было какое-то зелье! Опасное!
Я мысленно усмехнулся. Ну вот, хоть какая-то конкретика. «Странно пахнуть и немного щипало» — это, скорее всего, ментол или эвкалипт из моей мази. А «трудно дышать» — это уже, похоже, либо детское преувеличение, либо результат грамотно подведенных к этому выводу вопросов со стороны того, кто ее обрабатывал.
— То есть, вы утверждаете, госпожа Ветрова, — Мышкин задумчиво посмотрел на нее, — что адепт Разумовский сначала засунул в нос вашему сыну некое зелье, после чего ему стало хуже, а потом у него нашли опухоль в легких, верно?
— Н-нет, немного не так, — Марина совсем растерялась. — Адепт Разумовский он сначала сказал, что у Сенечки, возможно, не просто «Стеклянная лихорадка», а какое-то более страшное заболевание, и что его нужно срочно госпитализировать для обследования. А уже потом, когда мы были дома и ждали скорую, Сенечке вдруг резко стало очень плохо, он начал задыхаться. И я подумала, что это из-за того зелья…
— Понятно, — Мышкин кивнул и перевел взгляд на меня. — Адепт Разумовский, как вы можете это объяснить? Откуда вы, будучи всего лишь адептом, могли заподозрить у мальчика Ветрова столь серьезное заболевание, которое не увидели другие, более опытные целители? И почему его состояние так резко ухудшилось именно после вашего визита?
— Да-да, двуногий, мне вот тоже очень интересно послушать твою официальную версию! — тут же встрял Фырк. — А то я-то знаю, как все было на самом деле, но этим инквизиторам правду лучше не говорить. А то они нас обоих на опыты пустят.
Я, естественно, не собирался рассказывать ни про Фырка, ни про свой «Сонар». Пришлось импровизировать.
— При осмотре пациента Ветрова, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно, — я обратил внимание на некоторые атипичные симптомы, не укладывающиеся в картину обычной «Стеклянной лихорадки». В частности, у него были очень сильные, нехарактерные для этого заболевания хрипы в легких, выраженная одышка и общая интоксикация. Я сопоставил все эти данные. У меня возникло подозрение, что у мальчика серьезное поражение легких, возможно, даже опухоль. Поэтому я настоял на немедленной госпитализации для дальнейшей диагностики. О том, что у него именно опухоль я на тот момент не знал. Его состояние позже резко ухудшилось. К сожалению, это было закономерным следствием его основной болезни, а не из-за какого-то зелья. Мои предположения оказались верны.
— Нет! Я точно помню, вы ничего не говорили про хрипы! — тут же возразила Марина. — Вы просто посмотрели на Сенечку, что-то там поделали своими руками и сразу сказали про страшную болезнь! К тому же, с вами был ваш напарник, фельдшер Григорий, он гораздо опытнее вас, и он никаких хрипов не услышал! И ничего страшного не заподозрил!
— А с чего вы взяли, госпожа Ветрова, что фельдшер Григорий Сычев более опытный и квалифицированный специалист, чем я? — я позволил себе легкую усмешку.
— Ну он же старше вас по возрасту! И по рангу он Целитель третьего класса, а вы — всего лишь адепт! — немного растерянно ответила Марина.
