– Что вознаграждает меня, – признался он Мэри, – это повреждения, с которыми я умею справляться. Сломанная кость, зияющая рана, всякое повреждение, когда я точно знаю, что надо делать для выздоровления больного. А вот загадочные болезни – это настоящее проклятие. Болезни, о которых мне вообще ничего не ведомо, даже меньше, чем самому больному. Или такие заболевания, которые неизвестно откуда берутся и не имеют никакого разумного объяснения. Как и чем их лечить – непонятно. Ах, Мэри, я так мало знаю, вообще ничего не знаю по сути, но ведь этим людям не к кому больше обратиться.
Она старалась утешить его, даже не понимая до конца всего, что он говорил. Со своей стороны, она получила от него немалое утешение. Однажды ночью она пришла к нему, вся в крови, корчась от судорог, и рассказала о своей матери. В один прекрасный весенний день у Джуры Каллен начался обычный месячный цикл, потом открылось кровотечение, потом кровь хлынула струей. Когда она умерла, Мэри от горя не в силах была даже плакать, но теперь каждый месяц, когда начинались истечения, она ожидала, что это приведет ее к смерти.
– Тихо! Это были не просто месячные, там было много чего другого. И ты отлично знаешь, что это было, – сказал ей Роб, держа теплую, успокаивающую руку на ее животе и утешая Мэри поцелуями.
Прошло несколько дней, они вместе ехали в повозке, и Роб вдруг заговорил – неожиданно для себя самого – о том, чего раньше никому не рассказывал: о смерти родителей, о том, как разобрали детей и как он потерял их следы. Она плакала навзрыд, отворачиваясь на козлах, чтобы не заметил отец.
– Как я тебя люблю! – прошептала Мэри.
– Я люблю тебя, – медленно выговорил Роб и сам удивился – этих слов он никому еще не говорил.
– Я ни за что не хочу расставаться с тобой, – сказала она.
После этого она в дороге часто оборачивалась на седле своего вороного и смотрела на Роба. У них появился свой тайный знак – пальцы правой руки прикладывались к губам, будто смахиваешь букашку или вытираешь приставшую пыль.
Джеймс Каллен по-прежнему искал забвения на донышке бутылки, и Мэри порой приходила к Робу, когда отец напивался и засыпал крепким сном. Роб пытался отговорить ее от этих затей: часовые обыкновенно нервничали на посту, и передвигаться по лагерю ночами было небезопасно. Но она оказалась женщиной упрямой и приходила вопреки его предостережениям, а Роба ее приход всегда радовал.
Она схватывала все на лету. Очень скоро они узнали все привычки и все недостатки друг друга, словно с детства росли вместе. То, что оба были такими высокими, тоже поддерживало атмосферу какого-то чуда. Не раз, когда они предавались любви, Робу приходило на ум сравнение со сказочными зверями– великанами, которые спариваются, порождая гром. По-своему для него все это было столь же в новинку, как и для Мэри. Женщин у него было множество, но прежде он не испытывал к ним любви; теперь же он хотел лишь доставить удовольствие ей.
Думая об этом, Роб тревожился и терял способность соображать, не понимая, что с ним произошло за такое короткое время.
Они все дальше заходили в глубь Европейской части Турции, в край, который звался Фракией. Пшеничные нивы сменились холмистыми равнинами, густо поросшими травой; появились и стада овец.
– Отец возвращается к жизни, – сказала Мэри Робу.
Как только караван приближался к очередной отаре, Джеймс Каллен в сопровождении незаменимого Шереди галопом несся туда и беседовал с пастухами. Смуглокожие мужчины с длинными крючковатыми палками были одеты в рубахи с длинными рукавами и просторные штаны, перевязанные под коленом.
Как-то вечером Каллен пришел к Робу в гости один, без Мэри.
– Я не потерплю, чтобы ты считал меня слепцом.
– Я такого и не думал, – ответил Роб с почтительностью в голосе.
– Дай-ка я расскажу тебе о своей дочке. Она училась. Она и латынь знает.
– Моя матушка тоже знала латынь. Кое-чему и меня научила.
– Мэри хорошо обучена латыни. А в чужих краях это важно, ведь на латыни можно говорить с чиновниками и священниками. Я посылал ее учиться к монахиням в Уолкирке. Они приняли ее, потому что рассчитывали заманить в свой орден, но я был настороже. Языки ее не особенно увлекали, но я сказал, что латынь она выучить обязана, и она потрудилась на славу. Я ведь уже тогда мечтал отправиться на Восток за отличными овцами.
– А сможешь доставить их домой живыми? – с сомнением спросил Роб.
– Сумею. С овцами я ловко управляюсь, – гордо заявил Каллен. – Всегда это было только мечтой, но когда умерла жена, я решил отправиться в путь. Родичи сказали, что я просто бегу, потому что потерял разум от горя, но дело здесь не только в этом.
Повисло тягостное молчание.
– А ты бывал в Шотландии, парень? – спросил наконец Каллен.
Роб покачал головой:
– Дальше, чем северная Англия и горы Чевиот, не заезжал.
