– Значит, дом ты, Георгий Борисыч, построил, дерево посадил. Осталось только сына родить, а? – ляпаю и осекаюсь, поморщившись – это ж надо было такую банальщину выдать. Бутенко, кажется, тоже неловко. Наверное, я не первая и не последняя, кто считает своим долгом пройтись по этой теме.
– Там иса! Мама, там иса! – орет Мишка, захлебываясь восторгом.
– Лиса, – поясняю я для Георгия, разворачиваюсь так резко, что волосы по щеке хлещут, и кричу: – Миша, только не вздумай ее трогать. Слышишь, сынок?!
Сердце подскакивает к горлу и колотится, колотится в такт ускоряющихся шагов. Среди изумрудных зарослей папоротника и бамбука мелькает пушистый рыжий хвост. Хватаю сына, прижимаю к себе.
– Ты ее не трогал?
– Неть. Касива-а-а.
– Здесь много лет не фиксировали случаев бешенства, – успокаивает меня Бутенко, догоняя на краю дорожки. Тепло от его массивной фигуры в парке касается моих голых плеч и стекает вниз по рукам волной мурашек.
– Пойдем лучше в дом, – смущаюсь я своего испуга.
– Хотю лиситьку!
– А кот подойдет? У меня в доме есть кот.
– Басой? – загораются интересом Мишкины глаза.
– Большой? – перевожу я.
– А, да. Огромный такой. Лапы, как тарелки. Мейн-кун. Тоже, кстати, рыжий.
– Я не знала, что у тебя есть кот, – удивляюсь.
– Ну, теперь знаешь. Проходи. Чаю? – Георгий отворачивается к красивому кухонному гарнитуру. – Или вы спешите? – замирает в профиль.
– Нет. Нас никто не ждет, – с непонятно откуда взявшейся в голосе горечью рублю я и опять осекаюсь, да. Потому что зачем? Бутенко – Юрин приятель. Это пока мы вместе, кажется, что у меня полно друзей, а случись что – они все встанут на сторону Юры. Уж если мои родители встали…
– В каком смысле?
– В прямом.
– Не понимаю.
– Спроси у своего друга. Он объяснит, – отчего-то злюсь. Злюсь противоестественно и неправильно. Как будто авансом. Руки Бутенко, колдующие над заварником, замирают. «Боже, разве кто-то еще пьет чай вот так, по старинке? Он не в курсе существования чайных пакетиков?!» – психую на ровном месте. Ни с чего. Опять. Долбаная истеричка! Вообще себя не узнаю в последнее время.
Сжав кулаки, отвлекаюсь на Мишку, который как набросился с порога на кота, так и висит на нем, похрюкивая и повизгивая от восторга, и дышу, дышу, заставляя себя успокоиться.
– Я спрашиваю у своей подруги, – тихо замечает Георгий. – Что у вас происходит?
Со всхлипом вздохнув, поднимаю глаза на Бутенко. Тот хмурится. Кивает на стоящее у панорамного окна кресло, мол, садись. Ну, я и сажусь, не стоять же! Георгий опять куда-то отходит, но только для того, чтобы вернуться с двумя чашками, от которых поднимается пар.
– Здесь всякие травки. Для нервов.
Наши глаза с Бутенко встречаются. Становится не по себе.
– Спасибо.
– Давай, Эльвира Валерьевна. Смелей.
Нерешительно пожевав губу, оборачиваюсь к Мишке и, убедившись, что маленькому непоседе нет до нас никакого дела, начинаю свой рассказ. Тот, к удивлению, выходит довольно коротким. Борисыч в курсе основных моментов, а что касается деталей, то их немного.
– Ну, вот и все, собственно. Теперь можешь жечь…
– Ты про что? – хмыкает Бутенко, отставляя чашку.
– Тебе же наверняка захочется вступиться за друга. Рассказать мне, как я неправа. Ну, чего смотришь? Мужская солидарность. Я все понимаю.
– Я лучше воздержусь от комментариев.
– Вот как? И почему же?
– Потому что ты права. Юра – мой друг. А в том, что касается тебя, я могу быть чудовищно необъективен.
Пока я глупо моргаю в попытке как-то осмыслить, что он имел в виду, Георгий поднимается из кресла и, бросив взгляд на часы, негромко замечает:
– Поздно уже.
– Д-да, – запинаюсь, – надо ехать.
– Надо.
В каком смысле он необъективен в том, что касается меня? Почему необъективен? Он же не хочет сказать… нет, конечно. Боже, ну что за глупости лезут мне в голову?!
– Мишка, сынок, давай прощаться с дядей Георгием.
Мишка никуда ехать не хочет. Ему и тут хорошо. С котом. Затаскиваю его в машину с боем, пообещав, что мы непременно вернемся. За время, пока мы чаевничали, погода совсем испортилась. Туман сгустился, и начался дождь.
– Езжай осторожно, Эля.
– Да, конечно. Спасибо за все.
Ну, вроде бы попрощались. Надо, и правда, ехать. Только почему-то Бутенко не торопится в дом. И пока он стоит, я тоже не решаюсь тронуться с места. Поколебавшись, опускаю стекло:
– Все-таки ты явно что-то хочешь мне сказать, Георгий.
Бутенко вскидывается. Помолчав, достает сигареты. Засовывает одну в рот. Чиркает зажигалкой и затягивается.
– Я могу выбить тебе контракт от своего отделения. Но тогда, сама понимаешь, специализироваться тебе придется на онкологии, и отпахать у меня не один год. Считай, продаешься в рабство.
– Ты серьезно сейчас? – сглатываю.
– Еще как серьезно. Только мой тебе совет, Эльвира Валерьевна, взвесь все как следует. Твоему мужу это может не понравиться.
– Почему ты так в этом уверен? Он сказал, что помог бы мне, если бы…
