Я вооружаюсь двумя оголенными проводками и жду, когда терпение и хорошее воспитание уйдут из этого дома. Уходят. Восстанавливается чувство справедливости, но у меня уже сломана коленная чашечка. Она болит, реагируя на погоду. Я в нетерпении, но что-то у меня в голове сломалось, упало и перекатывается туда-сюда при резких движениях. Я боюсь пошевелить головой. Обломки человеческих мыслей сталкиваются то тут, то там. Я не хочу потерять их. Я трясу справедливость в своих влажных ладонях и бросаю ее. Шесть и шесть. Мешаю черные и белые фишки. Черных всегда больше. У кого больше фишек, у того нет шансов победить. Несчастье, бедность, страх, мучения, болезни, ужасы, невзгоды, одиночество, непонимание, обиды, насилие, жестокость… Много губительной черноты. Два оголенных провода — это белая фишка! Я привязана к боли — к двум черным фишкам.
Боль посылается нам Богом, чтобы мы научились испытывать удовольствие и облегчение, когда боль отсутствует, но потом нужно снова испытать боль. Боль — это наркотик. Даже камни испытывают боль от того, что их постоянно пинают и подбрасывают, и наступает высшая радость для камня! Он попадает в траву, далеко от дороги, и обрастает мхом и ожиданием… боли. Ну ее, эту боль. Каждый заслужил чем-то два оголенных проводка и судорогу у холодильника. А что с холодильником? Что происходит с вещами? Может, он сгорел? Мы все сгораем.
Я понимаю и Дюма, и Бальзака. Потребность в деньгах заставляет человека творить чудеса. Если бы каждое мое слово стоило копейку, я бы описывала одну занавеску в трех главах по двадцать страниц каждая, а диалоги велись бы героями, страдающими от логофилии. Они у меня научились бы говорить даже во время глотания воды.
Равномерно уложенные складки красных плюшевых занавесок пышно струятся по дорогому ковру соответствующего цвета, бахрома которого аккуратно расправлена заботливой рукой служанки, одетой в обязательное черное платье с высоким воротничком и белый фартук с накрахмаленными краями.
В этом году весна наступила рано и усилила терзания надломленной от неразделенной любви души…
Можно и так, можно и по-другому:
Его чрево прорезано стеклянной пылью, как будто пропущено через чесальную машину. Желудок выглядит не лучше…
Еще с незапамятных времен известно, что не страшно быть педерастом. Страшно пытаться спрятать темную сторону своей душонки за приятным внешним видом. Вот если бы ты встал перед людьми и сказал: «Я — гей, но у меня ангельская душа!» — люди бы поняли тебя. Это ничего, что все это запрещено. Проще всего понять то, что запрещено.
Перед каждым экзаменом я хожу в церковь, но сначала осторожно оглядываюсь. Никто не должен меня видеть, а то испортят мне характеристику. Я не могу послать вместо себя бабушку. Бог не любит посредников. Я ставлю свечку и спешу назад таким же партизанским способом. Я даже и не думаю креститься, потому что это можно увидеть издалека. Молюсь скороговоркой.
Живу в очередном небольшом городке. Все вокруг — соседи. Весь город наполнен близкими. Забудешь что-то из своей жизни, спросишь первого встречного, и он все раскажет тебе, даже не задумываясь. Все о тебе знает. Интимные отношения. Встаешь в очередь за хлебом и узнаешь тайные секреты города. Маленький городок, большой город, деревня — страна, состоящая из родственников.
Родственники — это здорово. Каждый мечтает иметь родственников, имеющих власть. Племянница шефа закончила школу и осталась без работы. А я без работы потому, что мой шеф — родственник своей племянницы. Я получила письменное уведомление о том, что освобождаюсь от занимаемой должности. Никак не могу привыкнуть к этим выходкам чиновников. Предупреждение о свободе. Меня пугают самым прекрасным чувством на земле. Мне плохо. Мне по-настоящему плохо. Я начала как Дюма, Бальзак и Мопассан, вместе взятые, а продолжаю, как грузчик с вокзала. Я стою перед зеркалом в ванной комнате и произношу грязные слова. Ругательные существительные, обидные прилагательные, разящие глаголы. Мерзости за миллионы. Если я напишу все, что думаю, то расплачусь с долгами до конца своих дней, расплачусь с долгами своих родных. Часами сижу в ванной и говорю. Зеркало уже покраснело от стыда и влаги. Даже мой голос затыкает себе уши. Я все равно не перестаю говорить. Я даже пользуюсь запасными голосами. Ванная запотевает и начинает пахнуть гнилью. Панельный дом. Пуганые крысы носятся по шахте лифта. Масляная краска трескается на стенах от возмущения. Я знаю так много грязных слов. Откуда я их знаю? У меня дома их не используют. Я убеждена, что каждый человек с рождения на всякий случай знает массу нецензурных выражений. Так он выражает свою злость. Я — не злая. Курю и ругаюсь.
