Тут же – цыплята. Крашеные цыплята. Это обычай восточных стран – детям покупают живого цыпленка как игрушку. Чтобы он был крашеным – в яйцо, перед тем как цыпленку пора вылупляться – добавляют шприцем каплю краски. Большая часть цыплят гибнет в яйце от отравления, но и те, кто остается жив – умрут через пару дней после продажи, потому что местные дети цыплят не кормят – поиграли с живой игрушкой, замучали и выбросили. Вообще, местные дети с детства видят смерть и кровь, не раз и не два я видел, как местная детвора забивает палками и камнями кошку, собаку, птицу – любое живое существо.
Шук – не просто место, где можно купить еды. Это место для общения, для самопрезентации. Местные, у которых нет работы – а таких немало – проводят на шуке целые дни. Курят кальян и пьют чай. Пока жена пытается найти средства к существованию. Местные же мужчины считают, что Аллах человека создал, Аллах и прокормит…
Уже покупая баранину – как раз барашка только что зарезали, и тут же разрубили для ждущих покупателей – я услышал разговор двух мужчин о том, что американцев постреляли. Шук уже все знал, восполняя пробелы в фактах самыми подчас нелепыми теориями.
– Простите, уважаемый, – я обратился к египтянину, который стоял впереди меня, – я слышал, какая-то разборка была
– Какая разборка, – моментально завелся египтянин, – в новом Каире американцев постреляли. Человек двадцать.
– Прокляни их Аллах, – моментально подключился другой, – эти негодяи давно убивают мусульман, правильно их там убили. Надо больше…
– А наша власть – сосет у американцев.
– Проклятые беи, воруют и воруют. Был Мубарак – он воровал, новые пришли – еще больше воруют. Надо Братьев-Мусульман опять…
– Эти твои братья-мусульмане сделают так, что у нас и остатков не останется, будем сидеть как сирийцы в лагерях.
– У меня дом хуже палатки в лагере. А строят дорого…
Моя очередь подошла. Я показал продавцу на мясо, мы обменялись понимающими улыбками.
– Вот эту часть
– Пожалуйста, эфенди.
…
– А все-таки хорошо американцам вломили.
Согласен. Особенно с учетом того, сколько сейчас полиции на улице. И хотя полиция это египетская – но по глупости попасть все равно можно. А там не выберешься.
***
Баранина в гранатовом соусе. Не ожидал, что она это умеет – блюдо сложное. Пока Ирина готовила – я сидел в интернете с карточки, которую больше использовать не буду. Выверял маршрут.
– Завтра уходим, слышишь?
– Слышу, – отозвалась она.
– Поездом доедем до Александрии. Там возьмем машину и доберемся до Хургады. Меры безопасности там явно не такие, кроме того, там туристическая полиция. А не обычная. Сядешь на самолет.
– А ты?
– Это мои проблемы. В одиночку уйти будет легче, и мне и тебе. Слышишь?
– Да, слышу
– Выспись хорошо. Еще неизвестно, когда придется поспать.
– Поняла… готово.
Ирина внесла готовую баранину. Из одежды на ней было… фартук и мало что еще. Поймав мой взгляд, пояснила:
– Чтобы одежда запахом не пропиталась. Не бойся, приставать не буду.
– Мужу ты также готовила?
– Мужу я вообще не готовила. Готовила прислуга.
***
– Как ты во все в это попала то? – спросил я, когда от баранины остались одним воспоминания.
– Как-как, – невесело улыбнулась Ирина. – так и попала. Родителей то не выбирают. У тебя водка есть?
Водка у меня была – мало ли пригодится? Я сходил, достал авиационную бутылку, поставил на стол. Ирина перелила все в бокал, махнула залпом, поморщилась.
– Горькая… Знаешь… я ведь… нормальной росла. В Одессе. Бальными танцами занималась, фехтованием, плаваньем. Красивая была. Потом… у папы был партнер… депутат. Они там что-то мутили по припортовому заводу. Он пригласил меня в его дом новый, поплавать. Обновить бассейн, как он сказал. Он бассейн построил на пятьдесят метров. Я пошла. Обновили… Я потом… папе сказала, что произошло. Он сказал – маме не говорить, а то расстроится. Он сам его накажет. Я, как дура, поверила. Ждала. Потом увидела, как то, как они на приеме обнимаются.
Ирина вздохнула.
– Вот так я и лишилась девственности. Не только в физиологическом плане, но и в моральном. Это называется – дефлорация иллюзий. А потом все проще уже пошло. Знаешь, как говорят – баба целку один раз теряет. Вот и тут…
М-да…
Вот что тут говорить? Как то даже и нечего. И вот, когда мы судим таких, – а что мы о них знаем, чтобы судить?
Ничего.
Правильно ведь написано. Не судите и не судимы будете. Ибо каким судом судите таким и будете судимы. И какой мерой меряете, такой и вам отмерено будет. А у нас – это как зуд. Судить.
Страшный соблазн.
– А с Исламским государством44 зачем связалась?
– Зачем?
Ирина посмотрела на бокал, на просвет:
– А тебе не кажется, что это правильно?
– Что – правильно? То, что они головы режут?
– Они – революция.
– Какая к черту революция?
– Такая. Раньше революционеры были. Они у таких, как мой папочка, как мой крестный, как вся эта шваль – все отнимали и к стенке ставили. Хоть какая-то управа на них была. А сейчас – какая на них управа? Никакой. Мой первый мужчина – она сказала это с ядовитым сарказмом – хочешь, скажу, кто он теперь или сам уже знаешь?
…
