На следующий день мы отправились в путь. Я уже говорил о способности старого монаха совершать далёкие прогулки; но в тот раз он едва не доконал меня! Мы вышли затемно; солнце поднялось в зенит, потом стало клониться к западу и, наконец, исчезло за горной грядой – а мы всё шли и шли, покуда мои ноги не стали заплетаться. Я-то считал, что усвоил уроки Бенба и теперь могу потягаться с ним в выносливости. Как бы не так… Следующим утром он пояснил мне любопытную вещь: оказывается, дело было в своего рода гипнозе. Фокус состоял в том, чтобы заворожить самого себя; для этого годился лишь определённый ландшафт с часто повторяющимися, похожими друг на друга элементами. К середине дня мы спустились в узкую долину, поросшую сосновым лесом: чередование стволов, по мнению Бенба, должно было помочь мне впасть в транс. Этого, однако, не случилось – ни в этот день, ни на следующий. Лишь на четвёртые сутки пути у меня что-то начало получаться; я поймал своеобразный ритм ходьбы, странным образом созвучный окружающей природе – и сам не заметил, как пролетело время. По моим прикидкам, мы прошли в общей сложности около двух сотен вёрст – не такое уж большое расстояние по тамошним меркам. Целью путешествия было горное озеро в окружении голых скалистых вершин и низкорослого сосняка. Там, на берегу, имелась неглубокая пещера, скорее даже ниша в нависшем над водой утёсе. Бенба дал мне понять, что в ней мы и заночуем. «То, что даст тебе новое зрение, – сказал он – спрятано дважды: в глубинах этого озера и в моём сне». Насколько я его понял, нам предстояло увидеть один сон на двоих – вещь, по моему тогдашнему разумению, невозможная. Тем не менее, я безропотно выполнил все его указания, вяло размышляя, какую статью мог бы написать для университетского вестника по возвращении в Петербург…
Места в нише хватило как раз для нас обоих. Темнело быстро, так всегда бывает в горах – и я сам не заметил, как уснул. Разбудил, то есть я полагал, что разбудил, меня свет, исходящий из центра озера, и гул. Я сел и огляделся. Была ночь; в небе мерцали звёзды. Бенба тоже не спал; он сидел, сложив особым образом пальцы, и тянул мантру. Это был странный, почти механический звук – чуть дребезжащее гудение, причем одновременно на два тона. Я не подозревал, что человеческое горло способно на такое! Звук этот каким-то образом взаимодействовал с окружающим; и вот над водой поднялся и повис Знак. Он вращался – по нескольким осям одновременно; менял свою структуру, то многократно усложняясь, то вновь возвращаясь к самой простой своей форме. Бенба замолк и обернулся ко мне. «Ну вот я и вытащил его оттуда, где хранил, – заявил он. – А из моего сна ты вытащишь его сам, поскольку он станет частью тебя. Ты готов? Тогда сними повязку» Я исполнил требуемое, ошалело соображая, с чего бы это вдруг мой спутник заговорил на славянском. Ночной ветерок приятно охладил нежную кожицу, затянувшую рану. Бенба хлопнул в ладоши; и от этого звука тело его вдруг осветилось изнутри, полыхнуло огнём – и тут же рассыпалось быстро гаснущими угольками! В тот же миг Знак обрушился в воду, подняв фонтаны брызг, как будто он был отлит из свинца. Одновременно я почувствовал жуткую резь в глазнице. Кажется, я заорал – не столько от боли, сколько от понимания: это горное озеро и было моим глазом! Только не спрашивай, как такое возможно; я не смогу ответить… Знак дошел до самого дна; но тяжесть его была такова, что он продолжал опускаться всё глубже и глубже, утягивая за собой берега, окрестные скалы, а потом и ночное небо – и вот оно схлопнулось надо мной, и мир погрузился во тьму.
Наверное, я потерял сознание – если только его можно потерять во сне. Во всяком случае, был некий промежуток безвременья – а потом я проснулся, на этот раз по-настоящему. Занималось утро. Я обернулся к Бенба – но на его месте осталась лишь горстка невесомого сероватого пепла. Когда разум сталкивается с такими вещами – он пасует; и человек невольно ищет поддержки в простых и привычных действиях. Я вошел в воду и умылся. Повязка куда-то пропала, я поискал её, но не нашел. В пустой глазнице теперь ощущалось тепло. Поскольку оно было скорее приятным, я не придал этому значения. Надо было уходить. Я одолел склон горы и побрёл прочь, совершенно не представляя, куда меня несут ноги.
Ты когда-нибудь наблюдала за движением часовой стрелки? Помнишь это странное чувство – отследить её перемещение невозможно, но стоит на какое-то время отвлечься, как застаешь её немного в другом положении? То же самое происходило со мной. Ближе к полудню я с удивлением обнаружил, что знаю,
