Камчадалы, как рассказывают и выражаются путешественники-теисты, имеют высшего бога, которого они называют Куткой и которого они считают творцом неба и земли. Им, говорят они, все сотворено, и от него все произошло. Но они считают себя гораздо умнее бога и никого не считают таким глупым, бессмысленным и бездумным, как своего Кутку. Если бы, говорят они, он был умен и рассудителен, то он создал бы мир гораздо лучше, не поставил бы так много непроходимых гор и утесов, не сотворил бы так много бешеных потоков и длительных бурь. Поэтому, когда вы въезжаете зимою на гору или с нее спускаетесь, вы не можете удержаться от того, чтобы не обругать самым ужасным образом Кутку. "Мы справедливо приходим в ужас по поводу этих безумств", - замечает по этому поводу один писатель-рационалист. Я же этому нисколько не ужасаюсь; я гораздо больше удивляюсь тому, что у христиан так мало самопознания и что они не замечают того, что они по существу нисколько не отличаются от камчадалов. Они только тем отличаются от камчадалов, что они своему гневу по поводу суровости и грубости природы дают выход не как камчадалы, в ругательствах, а в действиях. Христиане выравнивают горы или по крайней мере проводят через них проходимые, удобные дороги; они бешеным потокам противоставят плотины или отводят их; короче говоря, они, сколько только могут, меняют природу согласно своему пониманию, для своей пользы. Однако каждое такое дело есть критика природы; я не снесу горы, если я предварительно не рассержусь на то, что она существует, не предам анафеме, не прокляну ее; тем, что я ее сношу, я только превращаю это проклятие в действие. Против постоянных бурных ветров, дающих камчадалам основание проклинать их виновника, христиане, правда, не открыли прямого средства борьбы, как и вообще воздушное царство всего менее познано и побеждено; но христиане знают другие средства, которые культура дает им в руки, чтобы предохранить себя от капризов климата. В Библии, правда, говорится: "оставайся в стране и честно прокармливай себя"; и, однако, христиане путешествуют, разумеется, в том случае, если "провидение" дало им для этого средства, ездят на воды, вообще в страны, где они находят лучший, для них более подходящий климат. Но если я покидаю какое-либо место, то я ею в действительности проклинаю, ругаю; я думаю или, быть может, сам говорю: здесь совсем проклятый климат; здесь я не могу дольше выдержать; здесь я погибну; итак, вон отсюда. Но когда христианин покидает свое отечество, временно или навсегда, то он практически отрицает тем самым свою веру в божественное провидение; ибо ведь это оно поместило его в этом месте, потому что оно сочло это место, несмотря на его неприятный и нездоровый климат или, вернее, благодаря ему, наиболее для него - христианина - подходящим и, стало быть, предопределило его жительство.
Провидение ведь простирается на каждую особь, на каждую единицу; провидение, как его мыслят себе рационалистические теисты, провидение, простирающееся только на род, на общее, на общие естественные законы, есть провидение разве только по имени. Поэтому, если я покидаю данное место, на которое посадило меня провидение, если я сношу данную гору, которую оно, очевидно, намеренно поставило такой высоты и как раз на этом месте, если я противопоставляю плотину данному бурному потоку, который, очевидно, обязан своей силой только воле и могуществу божиим, то я отрицаю, я отвергаю своей практической деятельностью мою религиозную теорию и мою веру в то, что все, сделанное богами, хорошо, что все, созданное богами, мудро, не подлежит порицанию, не может быть превзойдено, ибо ведь бог создал все не на скорую руку, так лишь в общих чертах, а каждое в отдельности, Как могу я, стало быть, делать насильственные изменения, как могу я подчинять божественные предначертания моим человеческим целям, как могу я противопоставлять могуществу бога, выразившемуся в силе того бешеного потока, в высоте этой горы, человеческую силу? Я этого не могу, если я хочу свою веру подтвердить на деле. Когда жители Книда, рассказывает Геродот, хотели прорыть часть страны, чтобы сделать из своей страны настоящий остров, то пифия запретила им это в следующих стихах:
Не смейте Истма прорывать и укреплять!
Зевс остров, захоти он, сотворил бы сам.
И когда Риму было сделано предложение отвести притоки Тибра, чтобы воспрепятствовать его разливам, то реатинцы, как рассказывает Тацит в своих "Анналах", воспротивились этому, говоря, что природа - что в данном случае, очевидно, то же, что бог, - наилучшим образом позаботилась о человеческих интересах, дав рекам их устье, их течение, их исток, точно так же, как и их впадение.
