Западная теология ломает себе голову над вышеупомянутым противоречием и ломает себе голову даже в лице своих строгих и правоверных представителей. Разумеется, это противоречие лежит в существе теологии; ибо если есть бог, то не нужен мир, и наоборот. Каким же образом должны эти взаимно исключающие друг друга существа друг с другом в своей деятельности ладить и иметь возможность объединяться? Деятельность бога упраздняет деятельность мира, и, наоборот, деятельность мира упраздняет первого рода деятельность. Если я это сделал, то это сделал не бог; если это сделал бог, то я этого не сделал; одно исключает другое. Как приложимо здесь представление о средстве представление о том, что бог через мое посредство это сделал? Со средством несогласима никакая самодеятельность. Короче говоря, желание предоставить богу и миру одновременно быть и действовать приводит к самым нескладным противоречиям, к самым смешным софизмам и ухищрениям, как это достаточно доказала история теологии в учении о так называемом concursus del, участии бога в свободных поступках людей. Вот пример. "Так как христианин, - говорит правоверный, но именно поэтому и могущий служить примером, Кальвин в своем "Учреждении христианской религии", - самым твердым образом убежден в том, что нет ничего случайного, а все происходит согласно велению бога, то он будет всегда устремлять свои взоры к богу, как к наисовершеннейшей или первой причине вещей, подчиненным же причинам он уделит место, им соответствующее. Он не будет сомневаться, что особое провидение, простирающее свое действие на все самые мелкие явления, бдит над ним и что оно не допустит ничего, что бы не шло к его благу. Поэтому все, что удается счастливо и согласно желанию, он отнесет к одному лишь богу, он будет одного лишь бога считать причиною этого, хотя бы он испытал его благость благодаря услугам, которые оказали ему люди, или получил помощь от неодушевленных созданий. Ибо так помыслит он в сердце своем: поистине, это господь бог склонил их души сделаться орудиями его благожелательного умонастроения по отношению ко мне. Он будет поэтому, получая добро от людей, почитать и прославлять бога, как главнейшего виновника; людей же чтить и признавать как его слуг, чтить за то, что благодаря воле божией он обязан им, руками которых бог пожелал оказать ему свои благодеяния".
Мы представили здесь всю нищету теологии в том виде, как она дает себя знать в этом вопросе. Если бог есть наисовершеннейшая или главная причина или, вернее, просто причина оказанного мне людьми добра - ибо только causa praecipua есть настоящая причина, - то как чтить мне людей, как мне чувствовать себя по отношению к ним обязанным, к ним, через посредство которых бог сказал мне добро? Ведь это не их заслуга; бог склонил их сделать мне добро, а не их собственное сердце, их собственное существо; бог мог бы мне так же точно помочь через других, даже ко мне плохо расположенных людей или через иные, нечеловеческие существа, или, наконец, мог бы мне помочь сам, без посредничества. Посредничество совершенно безразлично, совершенно несущественно; оно совершенно не способно вызвать по отношению к себе настроение благодарности, почитания, любви, так же точно, как не способен это сделать сосуд, в котором мне подают напиться, когда я изнываю от жажды. Пусть никто не найдет это сравнение неподходящим. Ведь люди, как это сказано в Библии, по отношению к богу что горшки по отношению к горшечнику. Мы видим поэтому на этом примере, как теология в противоречии с своей верой в бога как во всемогущую, все осуществляющую причину капитулирует перед естественным чувством и смыслом человека, который те существа, от которых он получает благодеяния, рассматривает и как причины этих благодеяний и поэтому чувствует себя по отношению к ним обязанным благодарностью, любовью, почтением. Мы видим, как бог и природа, любовь к богу и любовь к человеку друг другу противоречат; действие бога и действие природы и человека несовместимы друг с другом иначе, как при помощи софистики. Или бог, или природа. Третьего, среднего, их соединяющего, не существует.
