“И вы отвечали тогда и сказали мне: согрешили мы пред Господом, пойдём и сразимся”. Да, легко сказать: “Согрешили мы”. Но как часто нам приходится убеждаться в том, что это торопливое, отрывистое признание греха вовсе не означает, что грех прочувствован человеком! Это, скорее, является доказательством того, что сердце ожесточилось. Голос совести говорит о том, что необходимо исповедаться в грехе, но едва ли найдётся ещё что-либо, что ещё в большей степени делает сердце чёрствым, чем привычка исповедоваться в грехе, не ощущая самого греха. Это, я считаю, является одной из тех коварных ловушек, в которую христиане попадали издавна и попадают теперь, - то есть рутинное признание греха, распространённая привычка через формулу исповеди спешить к Богу. Осмелюсь сказать, что мы почти все поступаем таким образом, каждый на свой манер; ибо, увы, исповедь становится почти формальностью и, не имея прописных образцов, душа может измыслить свои собственные образцы, как мы, возможно, видели (если не пережили на собственном опыте), и не ища проступка, совершенного другими людьми. Известно, что если разум людей подчинён закону, то они склонны признавать грех в том, что, по их мнению, огорчает Господа; но даже тогда они недостаточно повинуются воле Бога. И здесь все это обнажилось перед нами. Израильтяне полагали, что решат проблему с Богом, сказав “согрешили мы”, но и тогда они лишь доказали, что ничего не решили, а поступили неправильно, потому как Богу по-настоящему угодно лишь то, чтобы его добрая воля исполнялась, какой бы она ни была. Вера ведёт к покорности; принятие с покорностью его слов - вот что прежде всего даёт и обеспечивает нашим душам благословение через веру; затем, обретя его, мы подчиняемся его воле, ибо для чего мы здесь, как не для того, чтобы угождать Богу? Израильтяне же не понимали ничего этого. Недоставало того, что бы заставило их покориться. Именно это Моисей и проводит в жизнь любым возможным способом, признавая и побуждая к этому, приводя свой собственный пример и пример их самих и их отцов. Он желал оставить им своё благословение, и, более того, он хотел, чтобы они получили лучшее из благословений, которые только Бог мог бы дать им, и, далее, чтобы они обрели самого Христа и следовали по его стопам. Какое лучшее благословение, в конце концов, может быть на земле, как не обретение самого Христа (если это действительно будет обретением всего Христа) и жизни Христа, прошедшей в покорности?
Именно на этом Моисей и настаивал. Но их отцы не пожелали подчиниться в своё время. Они не взошли на гору, когда Бог приказал им сделать это; но когда Он повелел им повернуть назад и отправиться в пустыню, они пожелали идти вперёд, заявив: “Согрешили мы пред Господом, пойдём и сразимся, как повелел нам Господь, Бог наш”. Это важный урок, указывающий на то, что может быть явлен дух абсолютного неповиновения в то самое время, когда люди говорят об исполнении всего, что Бог соизволил повелеть. Очевидно, друзья мои, что покорность зависит именно от того, насколько точно мы исполняем то, что Бог повелевает нам теперь, и делаем то, что соответствует нашему настоящему положению и состоянию. То, что Бог возлагает на одного, Он не обязательно приказывает исполнять другому. Например, далеко не каждый призван сделать смелый шаг или совершить особое дело, которое навлекло бы на него страдания и из-за которого он, возможно, подвергся бы гонениям. Мы должны задуматься над тем, стоит ли нам поступать так, исходя из человеческой жажды подвига. Как много приходится испытать тому, кто восхотел быть мучеником! Я смотрю на это не как на проявление духа покорности, но, скорее, как на некоторую самоуверенность. Когда мученическая смерть действительно будет угрожать кому-нибудь из служителей, тогда, возможно, он несравненно острее почувствует возникшие трудности; ибо Господь призывает к такому делу или к осуществлению таких целей не для того, чтобы человек прославился сам, но чтобы он получил возможность прославить Бога. В этом случае человек не должен являть самоволие или беречь свою душу. Каждый шаг человека в истинном подчинении воле Бога подвергает его нравственной проверке, и этому сопутствуют более или менее тяжёлые испытания. Там, где мирские желания или плоть управляют человеком, он не ощущает этого испытания. Человек, который сказал: “Учитель! я пойду за Тобой, куда бы Ты ни пошёл”, - вообще не имел веры. Другой, которого Иисус призвал следовать за собой, думал об отце и матери; он хотел сначала увидеть их. И это обычно бывает там, где действительно верят. Естественные привязанности не подлежат порицанию. Душа может стремиться следовать за Господом, но в то же время остро ощущать затруднения; поскольку человек, который только теоретически готов совершить что-то на словах, по крайней мере исполнен сомнения и в нем нет глубины духа: он ещё не познал себя. Не зная, чего ему это будет стоить, он тотчас же изъявляет готовность повсюду следовать за Господом, куда бы Он ни повелел ему идти. Здесь как раз этот случай.
