Затем он добавляет: “И тьмам ангелов, к торжествующему собору [ибо так правильнее разделить стих] и церкви первенцев”. Это доказывает, что небесный град Иерусалим не означает собрание (церковь), потому что здесь они, несомненно, отличаются друг от друга, что полностью разрешает все споры, которые часто основываются на упованиях Авраама на небесный град. Я повторяю: это не было собрание, но то, что Бог уготовил на небесах любящим его. Правда, апостол Иоанн использует этот самый град как образ невесты. Но эта существенная разница лежит между градом, на который уповал Авраам, и невестой, символически обозначенной тем же способом в Откровении. Когда апостол Павел говорит о “граде Бога живаго, небесном Иерусалиме”, он имеет в виду царство будущего небесного благословения, в то время как Иоанн, говоря о новом Иерусалиме, нисходящем с небес от Бога, имеет в виду не то место, где мы будем, а то, чем мы будем. Разница очень большая. Послание показывает нам место славы, уготовленное на небесах, а Откровение говорит о невесте, представленной в виде славного златого града со сверхъестественными образами. Первое представляет собой то, что можно назвать объективной славой, а второе - субъективное состояние тех, кто составляет жену, невесту Агнца.
Показав нам “церковь первенцев, написанных на небесах”, апостол далее говорит лишь о “Судии всех, Боге”. Таким образом, он предъявляет его в качестве судьи. Видимо, причина заключается в том, что он собирается рассказать нам о ветхозаветных святых. Они познали Бога в его провидении и его деяниях на земле, хотя и ожидали Мессию и его дня. Поэтому Павел и знакомит нас с “духами праведников, достигших совершенства”. Последние, очевидно, являются старейшинами прежних времён. Никто, кроме ветхозаветных святых, не может быть в отдельности: ни собрание, ни святые нового завета (ибо мы не все умрём), ни тысячелетние святые (ибо никто из них не умрёт). Поэтому ссылка здесь ясна и очевидна.
Затем мы узнаем о “Ходатае нового завета Иисусе”, залоге полного и низменного благословения Израиля. В конце он указывает на “Кровь кропления, говорящей лучше, нежели Авелева” , гарантию того, что земля будет избавлена от её долголетнего бедствия и рабства.
Итак, цепь благословений завершилась. Павел показал нам в Сионе символическую гору благодати, противопоставленную Синаю, горе закона. Если одна из них являла собой навязанную меру ответственности человека, которая может лишь со всей справедливостью осудить его, то в другой мы видим гору благодати Бога, после того как все погибло. Затем следует упоминание славы небес, к которой, естественно, ведёт благодать, затем - природных обитателей небесной земли, а именно ангелов. Он показывает нам других, более высоких, по небесному призванию: “И церкви первенцев, написанных на небесах”. Они не принадлежали небесам, подобно ангелам, но у Бога был предвечный замысел, который привёл их туда милостью. И в центре всего мы имеем самого Бога. Но, бросив взор на того, кто превыше всех, он говорит о высшей общине после Бога как судьи, а именно о ветхозаветных святых. Затем он переходит к новому или новейшему завету (не “kaines”, как в других местах, а “neas”), недавно заключённому завету для двух домов древнего народа. Хотя кровь, на которой основан этот завет, пролит уже давно, но этот завет выйдет для них свежей, как в тот день, когда усопла бесценная жертва и пролилась её кровь. Эту ссылку я не могу не отнести исключительно на счёт двух домов Израиля. И поскольку таким образом показан народ, нерушимо благословенный (ибо этому завету не понадобится соль) в грядущем век, то мы, наконец, слышим о самой земле, радующейся тому, что проклятие уничтожено навеки. Это “кровь... говорящая лучше, нежели Авелева”. Ибо земля вопияла к Богу об отмщении крови замученного святого, но кровь Христа возвещает милость от Бога, и тысячелетний день будет славным свидетелем его глубины, широты и устойчивости перед вселенной.
Остальная часть главы, соответственно, описывает, когда Господь придёт поколебать все и утвердить этот благословенный день. Хотя поколеблется все (не только земля, но и небо), однако удивительно, сколько сердечную уверенность даёт благодать, что это заявление, в котором можно усмотреть самую ужасную угрозу, превращается в благословенное обещание. Только представьте себе, что поколебленные небо и земля составляют обетование! Ничто, кроме абсолютно утвердившейся в благодати Бога души, не смогло бы взирать на разрушенную вселенную и все же называть это обещанием. Но это тот язык, которым мы должны научиться говорить, ибо мы призваны полагаться на Бога, а не на тварь.
