Между тем, историки явно уже обратили внимание на то, что показания свидетелей крайне ненадёжны. В 2001 году в телефонном разговоре Вильгельм поведал мне, что готов охотно признать, что стандартные заявления о массовых убийствах местами представляют собой нелепые преувеличения. Тем не менее, он не верил, что могут быть какие-либо серьёзные сомнения в существовании газовых камер.
Голландский журналист Михаэль Коржец — также один из тех, кто попытался сделать оборот на 360 градусов. В одной газетной статье Коржец написал, что до сего времени делался слишком большой акцент на газациях и числе погибших от них. Он добавил, что в этой ошибке повинны немцы, а не евреи, поскольку своим тезисом о тайных газациях немцы хотели отвлечь внимание от того факта, что гораздо большее число немцев, нежели считалось до сего дня, участвовало в убийстве евреев путём расстрелов и жестокого обращения по всей Европе[402].
С: Это звучит прямо как тезис Даниеля Гольдхагена.
Р: Верно. В своей книге, в которой он заявляет, что немцы — прирождённые серийные убийцы и антисемиты, Гольдхаген выдвигает схожий тезис, в котором он придаёт газовым камерам второстепенное значение: «Газации были чем-то второстепенным в резне немцами евреев»[403].
В интервью, данном одному венскому журналу, Гольдхаген заявил: «Промышленное истребление евреев не является для меня сутью понятия «холокост» [...]. Газовые камеры — это символ. Но будет нелепо полагать, что без газовых камер холокоста бы не было»[404].
Разумеется, это не согласовывается с учениями первосвященников газовых камер, таких как Роберт Редекер и Клод Ланцман, назвавших демистификацию газовых камер катастрофой[405]. Впрочем, Ланцман, один из самых активных лоббистов холокоста, высказался в своей пораженческой манере весьма схожим образом. Будучи спрошен, почему в своём фильме «Шоа»[406] он лишь брал интервью у разных очевидцев и не предоставил веских доказательств (документов, вещественных улик), он ответил: «В «Шоа» архивным материалам не уделено ни одной секунды, поскольку это не то, как я думаю и работаю, да и к тому же такого материала попросту нет. [...] Если бы я обнаружил фильм— секретный фильм, поскольку снимать было запрещено, — снятый СС, в котором показывается, как 3.000 евреев — мужчин, женщин и детей — вместе умирают, задохнувшись в газовой камере крематория 2 в Освенциме, то я не только бы не показал его, но и уничтожил.
С: Но это же просто абсурд!
Р: Три года спустя Ланцман к этому добавил: «Понять мой железный закон было нельзя»[408].
С: Но это всё не имеет никакого смысла!
Р: Для меня имеет, поскольку это показывает психологию этих людей.
Или возьмите, к примеру, Эли Визеля, написавшего в своих мемуарах: «Лучше бы газовые камеры оставались закрытыми от посторонних глаз. И для силы воображения»[409].
Учитывая отсутствие документальных и вещественных доказательств события, которое, как-никак, затронуло шесть миллионов людей, продлилось целых три года, охватило целый континент и будто бы вовлекло в себя бесчисленное количество властей, ответственных лиц, исполнителей и помощников, историкам до сих пор время от времени приходится объяснять, как такое гигантское предприятие могло быть запущено безо всякой организации.
К примеру, Рауль Хильберг, один из самых уважаемых, если не самый уважаемый официальный эксперт по холокосту во всём мире[410], однажды подытожил свои мысли по этому поводу следующим образом: «Но то, что началось в 1941 году, был процесс по истреблению [евреев], незапланированный заранее, не организованный из центра каким-либо органом. Не было плана, не было бюджета для мероприятий по уничтожению. Они [эти мероприятия] осуществлялись шаг за шагом, раз за разом. Таким образом, имело место не столько осуществление какого-либо плана, а невероятное единение умов, единодушное чтение мыслей широко раскинувшимся [немецким] чиновничеством»[411].
С: Чтение мыслей? Телепатия, что ли?
Р: Да, издание приказов и разработка планов, так же как и пересмотр планом путём телепатии.
С: Я не думаю, что он хочет, чтобы его слова понимали именно так.
Р: Хочет не хочет, но самый уважаемый эксперт по холокосту в мире признаётся здесь в том, что никаких документальных и чиновничьих следов этого монументального события не существует.
