Мы долго, более четверти века, размышляли после XX съезда партии, откуда пришла к Сталину беспримерная жестокость по отношению к своим соотечественникам. Не было и намека даже подумать (автор настоящей книги в том числе), что отцом внутреннего терроризма, беспощадного и тотального, был сам Ленин. Другое дело, откуда у Ленина эта страсть. Он не бегал из тюрем и ссылок, как деклассированный революционер Джугашвили, а спокойно проживал в благополучных странах и городах…
Думаю, все это от усвоенной Лениным философии «революционного права и морали» – все дозволено во имя достижения цели. Макиавелли не мог и предположить, что в истории будет столь прилежный интерпретатор его теории. Помните, как в своем «Государе» выдающийся мыслитель эпохи Возрождения писал: «О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в суде не спросишь, заключают по результату, поэтому пусть государи стараются сохранить власть и одержать победу. Какие бы средства для этого ни употребить, их всегда сочтут достойными и одобрят…»[106]
Фанатичная вера в то, что история оправдает любые его шаги и меры, если цель будет достигнута, окончательно поселилась в сознании Ульянова‐Ленина, когда власть (довольно неожиданно и для него самого) оказалась в руках большевиков.
Я бы назвал это явление якобинством души. Лидер партии, как глава специальной службы, показывал пример чекистам, как нужно «заботиться» о выполнении «спущенных» партией директив. Уже в конце 1922 года Ленин вновь возвращается к теме высылки. Он диктует по телефону Фотиевой записку для Сталина еще об одном вольнодумце, Н.А. Рожкове:
«…Предлагаю: первое – выслать Рожкова за границу, второе – если это не пройдет (например, по мотивам, что Рожков по старости заслуживает снисхождения), то… послать, например, в Псков, создав для него сносные условия жизни и обеспечив его материально и работой. Но держать его надо под строгим надзором, ибо этот человек есть и будет, вероятно, нашим врагом до конца.
Так Ленин вносил личный вклад в реализацию своей зловещей формулы: «Очистим Россию надолго». От интеллектуальной совести. Ленина не останавливало, что его указание «перстом вождя» на жертвы – глубоко аморально. Ведь он лично был знаком с большинством тех, кому он предписывал: «Вон из России». Если письмо к Горькому – суть выражения умонастроения Ленина по отношению к интеллигенции, то записка, адресованная Сталину, – конкретная директива, требующая быстрого исполнения.
К слову, не без ленинского влияния Политбюро ЦК в августе 1922 года приняло еще одно решение, расширяющее круг репрессий против интеллигенции. «Коллективный мозг» постановил «одобрить предложения т. Уншлихта о высылке за границу контрреволюционных элементов студенчества. Создать комиссию в составе Каменева, Уншлихта, Преображенского»[108]. Большевики, ведомые Лениным, смотрели вперед; отрывали от родной почвы не только зрелых людей, но и зеленую поросль. Таков был Ленин: он мог из безопасной Швейцарии заклинать социал‐демократов в России идти путем революции, спокойно проживая при этом царскую пенсию матери и ее доходы с аренды поместья. Он мог, демонстрируя приверженность высшим принципам нравственности, протестовать: кто «солгал или кто интриговал в изложении частной беседы между мною, Мартовым и Старовером»[109] (А.Н. Потресов) – и решительно предлагать высылку из отечества того же Потресова, которого знал с самого порога века… У Ленина «комплексов» не было; когда речь заходила о политике – для морали места не оставалось. Двойной стандарт в морали он считал естественным для себя.
Ведь, по существу, ленинский взгляд на художника, человека творческой профессии, сформировался у него еще в начале столетия. Отточил этот взгляд лидер большевиков, разглядывая со стороны российского гиганта мысли и пера Льва Николаевича Толстого. В этом отношении статья Ленина, приуроченная к восьмидесятилетию великого писателя, «Лев Толстой, как зеркало русской революции» весьма показательна. Даже Толстого, общепризнанного гения, Ленин способен оценивать лишь через призму революции…
«…С одной стороны, – писал Ленин, – гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны – помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны, замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, – с другой стороны, «толстовец», т. е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, бия себя в грудь, говорит: «Я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками…»[110]
