В это самое время в комнате, охраняемой вооруженными латышскими революционерами под командой Петерса и Лациса, лежал на софе Феликс Дзержинский. Не спал, так как в течение нескольких лет страдал бессонницей.
О чем только не думал в течение бесконечно долгой полосы мучительных дней и ночей бывший каторжник, социалист, человек, сотканный из нервов, дрожащих ненавистью и жаждой мести?! Он пылал ненавистью ко всему миру. Мечтал о мести ко всему, что жило и что было делом живых существ. Жаждал видеть вокруг себя кровь, тела убитых и замученных, кладбища, руины и пепелища, а над этим – смерть.
Сейчас лежал он с открытыми глазами, ежеминутно прикрываемыми дергающимися и опускающимися веками, красными, припухшими; руками сжимал он судорожно конвульсирующее бледное исхудалое лицо, шипел от боли, кривя губы в ужасной улыбке страдания и скрежеща зубами.
Поздно ночью принесли ему записку от Ленина.
Диктатор писал, что полностью ему доверяет, следовательно, поручает ему важное дело, которое может повлиять на судьбы революции. Предвидится гражданская война в целях подавления сопротивления и завоевания провинции. Будет организована большая армия, а также гвардия преторианцев для обороны Совнаркома. Войдут в нее латыши, финны и китайцы, вызванные в свое время царским правительством на военную работу. Этих людей нужно щедро подкармливать. Достаточно должны иметь пропитания также солдаты, воюющие на внутренних фронтах. Нельзя оставить без снабжения города, так как в них легко возникают бунты. Провиант для рабочих, солдат и городов должна обеспечить деревня, но – обнищавшая и исчерпанная – не захочет она делать этого добровольно. Совнарком поручает товарищу Дзержинскому обдумать способы принуждения крестьян к доставке продуктов в снабженческие пункты. План этот должен быть выполнен им самостоятельно, без контроля и в самое ближайшее время.
Об этой записке Ленина думал Дзержинский, извиваясь и терзаясь на твердой софе.
Наконец, заметив первые серые отблески рассвета, уселся он и, сжимая голову холодными ладонями, шипел:
– Я из этой темной глухомани, жестокой, языческой в своем сектантском христианстве, распущенной, трусливой и рабской выжму все, хотя бы она излила всю свою кровь! Внуки их будут меня помнить.
Он хлопнул в ладоши.
На пороге вырос силуэт солдата-латыша. Бесцветное лицо, холодные, почти белые глаза и серые волосы, выглядывающие из-под козырька шапки, оставались неподвижными, как вся сильная, ловкая фигура караульного.
Дзержинский спросил внезапно:
– Ненавидите, товарищ, русских, этих крикливых рабочих, этих темных как ночь крестьян; этих интеллигентов, которые притесняли все завоеванные народы: поляков, латышей, финнов, татар, украинцев, евреев?
Солдат смотрел строго и изучающе.
– Это псы бешеные! – рявкнул он.
– Псы бешеные! – повторил Дзержинский. – Нельзя щадить бешеных, не полагается оказывать им сострадание.
Солдат молчал, жесткий, бдительный.
Дзержинский набросал на бумаге несколько слов и произнес:
– Пошлите, товарищ, эту записку Малиновскому и скажите Петерсу, чтобы пришел ко мне!
Он упал на софу, исчерпанный этим усилием и видом живого человека, шипел от боли и стискивал зубы, чтобы не завыть, не застонать.
За дверями лязгнули винтовки. Латыши сменялись на карауле.
В это время в Рузино догорели последние балки и доски.
На истоптанном, покрытом копотью снегу остались черные, мрачные пепелища и торчащие скелеты потрескавшихся печных труб. Уносились полосы дыма и клубы пара.
В деревне крестьяне делили скот, ссорились и перебрасывались отвратительными ругательствами. В конце концов, они закончили и рассеялись по хатам, смотря на небо благодарным взглядом и шепча с набожным умилением:
– Христе Боже, Избавитель наш! Пусть имя Твое будет благославено на веки веков, что утешил нас, нищих и убогих, и награду нам послал за годы притеснения и недоли! Осанна, осанна Богу нашему на небесах!
Над лесом с криком и хрипло перекликаясь, поднялась, кружа шумно и мечась в морозной мгле, черная туча воронов и ворон… она летела с ночлега кормиться. Каркала хищно и зловеще.
В Смольном институте, местопребывании Совнаркома, перед самыми рождественскими праздниками было заметно какое-то беспокойство. В коридорах не толкались скопища людей, приходящих сюда по важным делам и без никакой цели, или с намерением приглядеться поближе к тому, что делалось, встретиться с глазу на глаз с комиссарами потрясающе громадного организма России.
Теперь коридоры были почти пусты. Там и сям торчали патрули финнов и латышей, а за непроницаемо закрытыми дверями канцелярий и залов доносились голоса скрытых от взгляда солдат и тяжелый лязг винтовок.
Около полудня в зал совещаний пришла, окруженная вооруженными рабочими, группа никогда здесь не виданных людей. Шли они в молчании, неуверенным взглядом посматривая во все стороны.
Их проводили в зал. У стола и на подиуме собрались комиссары и более десяти членов Исполкома и Военно-революционного Комитета.
