Ленин полностью

Второй раз, 4 дня тому назад, я снова поехал… Только что вошёл вниз, с Беленьким (начальником охраны Ленина. – Б. С.), как в комнате справа от входа Беленький мне показал рукой в окно, сказал: “Вон его везут”. Я подошёл к закрытому окну и стал смотреть. На расстоянии шагов 25-ти вдруг он меня заметил, к нашему ужасу, стал прижимать руку к груди и кричать: “Вот, вот”, требовал меня. Я только что приехал и ещё не видел М.И. и Н.К. Они прибежали, М.И., взволнованная, говорит: “Раз заметил, надо идти”. Я пошёл, не зная точно, как себя держать и кого я, в сущности, увижу. Решил всё время держаться с весёлым, радостным лицом. Подошёл. Он крепко мне жал руку, я инстинктивно поцеловал его в голову. Но лицо! Мне стоило огромных усилий, чтоб сохранить взятую мину и не заплакать, как ребёнку. В нём столько страдания, но не столько страдания в данный момент. На его лице как бы сфотографировались и застыли все перенесённые им страдания за последнее время. М.И. мигнула мне, когда надо было уходить, и его провезли дальше. Через минут пять меня позвали за стол пить вместе с ним чай. Он угощал меня жестами малиной и т. д., и сам пил из стакана вприкуску, орудуя левой рукой. Говорили про охоту и всякие пустяки, что не раздражает. Он всё понимает, к чему прислушивается. Но я не всё понимал, что он хотел выразить, и не всегда комментарии Н.К. были правильны, по-моему. Однако всего не передашь. У него последние полторы недели очень значительное улучшение во всех отношениях, кроме речи. Я говорил с Фёрстером. Он думает, что это не случайное и скоропроходящее улучшение, а что улучшение может быть длительным…»[277]

Если 13 сентября Надежда Константиновна ещё с некоторым оптимизмом сообщала дочери Инессы Арманд Инне: «У нас поправка продолжается, хотя всё идёт чертовски медленно…», то уже 28 октября в письме проскальзывали тревожные нотки: «…Парк опустел, стало в нём скучно. Летом народ толкался, теперь никого нет, и В. тоскует здорово, особенно на прогулках. Каждый день какое-нибудь у него завоевание, и всё как-то продолжаем висеть между жизнью и смертью. Врачи говорят – все данные, что выздоровеет, но я теперь твёрдо знаю, что они ни черта не знают, не могут знать».[278]

В своём скептицизме по отношению к докторам Крупская оказалась права. А в Политбюро полагали, что, хотя полное выздоровление вождя вряд ли возможно, но стабильное состояние его здоровья, после того как удалось купировать июньский приступ, продлится неопределённо долго.

18 октября Ильич попросил отвезти его в Москву. Переночевал в своей кремлёвской квартире, на следующий день съездил на автомобиле на сельскохозяйственную выставку, но экскурсии помешал дождь. Затем опять заехал в Кремль за отобранными книгами и вернулся в Горки. Это был последний визит Ленина в столицу.

В ноябре 1923 года короткую записку Крупской прислал Троцкий. Не в пример Сталину, Лев Давидович обращался очень вежливо: «Дорогая Надежда Константиновна! Пересылаю Вам американское предложение, – относительно лечения В.И., – на случай, если оно Вас заинтересует. Априорно говоря, доверия большого к предложению у меня нет. С товарищеским приветом – Л. Троцкий».[279] Что именно предлагали американские эскулапы, мы не знаем. Но не приходится сомневаться, что оценка Троцкого была справедливой. Тогдашняя медицина была бессильна помочь Ленину.

С ноября здоровье Владимира Ильича стало постепенно ухудшаться. Художник Юрий Анненков, со сделанного которым портрета выпустили в 1924 году первую советскую марку с изображением Ленина, свидетельствовал: «В декабре 1923 года Л. Б. Каменев повёз меня в Горки, чтобы я сделал портрет, точнее, набросок больного Ленина. Нас встретила Крупская. Она сказала, что о портрете и думать нельзя. Действительно, полулежавший в шезлонге, укутанный одеялом и смотревший мимо нас с беспомощной, искривлённой младенческой улыбкой человека, впавшего в детство, Ленин мог служить только моделью для иллюстрации его страшной болезни, но не для портрета».[280]