Для кого-то, живущего на одной планете с Лениным и его товарищами по партии большевиков, было интереснее затравить несчастную лисицу, чем жить для того, чтобы жизнь всех людей – всех, всего человечества – становилась умнее, справедливее, добрее, чтобы каждый мог полностью развить свои способности – кто бульшие, кто меньшие, но – полностью. Но эта преступная праздность ума и души была антагонистична всему настрою разума и души Ленина и его единомышленников.
В мире всегда были и первые – глазеющие на бои гладиаторов, присваивающие себе право «первой ночи», закупающие рабов в «чёрной» Африке и загоняющие на парфорсной охоте лисиц, но были и вторые – восстающие, некорыстные, живущие иным: «Если проиграю, то – лишь себя, если выиграю – выиграет весь народ».
Впрочем, Ленин проигрывать даже себя намерен не был.
Да и не игрой это было, а борьбой и жизнью…
«Империализм…» отнял у Ленина много и сил и времени, а у Крупской опять обострилась болезнь, и в середине европейского июля 1916 года Владимир Ильич и Надежда Константиновна опять уехали в горы – в высокогорное местечко Флюмс неподалёку от Цюриха в «молочный» дом отдыха Чудивизе. Русских там не было никого, и они – как в дни молодости – были полностью предоставлены самим себе.
Пансион был предельно дёшев – пять франков с двоих, а освещение электрическое. Уборка и чистка обуви – на отдыхающих… Уборка лежала на женской части четы Ульяновых, чистка сапог – на мужской, что Ленина даже увлекало…
Публика здесь отдыхала, конечно, самая демократическая, однако, по словам Крупской, «архиаполитичная». В санатории лечился молодой солдат, и Крупская не без юмора писала в воспоминаниях, что «Владимир Ильич ходил вокруг него, как кот около сала, заводил разговор о грабительском характере войны, парень не возражал, но явно не клевало»…
Целыми днями ходили по горам, Ленин лишь вёл небольшую переписку, но серьёзно не работал, зато много размышлял, много беседовал с Крупской о плюсах и минусах швейцарской демократии, о том, какой характер может принять в будущем борьба за социализм в России[709]…
В середине июля из Петрограда пришло сообщение о смерти Марии Александровны… А в конце августа Ульяновы по горной тропинке – иных путей сообщения с ближайшей железнодорожной станцией не было, отправились в Цюрих…
Шёл дождь, но Ленин вдруг увидел белые грибы – зрелище, конечно, не оставляющее равнодушным даже не грибника, а Ленин-то был заядлым грибником! И, как вспоминала Крупская, он «принялся с азартом за их сбор, точно левых циммервальдцев вербовал»… Вымокли, опоздали на поезд и потом два часа ждали следующего, зато грибов набрали целый мешок.
Мелочь, но видно очень уж истощались резервы способности быть спокойным, и любой активной разрядке он был рад уже до азарта. Даже отдых в горах не развеивал раздумий о войне, жизни, смерти, судьбе…
Возвращаясь к европейскому аспекту политической жизни Ленина в 1916 году – последнем полном году второй и последней эмиграции Ленина, скажу, в очередной раз, что европейские дела занимали тогда Ленина даже больше, чем русские проблемы. Точнее, Россия не могла его не волновать – мы это сейчас увидим. Но в реальном масштабе времени он больше был занят тем, что было в пределах его реальных возможностей. А в пределах возможностей была постепенно «левеющая» Европа…
Что же до России, то Ленин ставил перед собой и другими задачу подготовки нового витка работы. Вернувшись в Цюрих, он в октябре 1916 года пишет собирающемуся в Россию Шляпникову:
«Две трети связи, минимум, в каждом городе с руководящими
Читая это, невольно приходят на ум другие слова – сталинские: «Кадры, овладевшие техникой, решают всё». Однако Россия – это было будущее. Настоящее было в Европе, и в самом конце 1916 года – 17 декабря, Ленин сообщает Инессе Арманд:
«…Я увлечён теперь мыслью об издании листовок по швейцарским делам.
Здесь устроилось нечто вроде кружка левых. Впрочем, это выражение неточно: пока только ряд собраний (вызванных моими тезисами). Участвуют Нобс (гл. редактор органа Швейцарской с.-д. партии „Народное право“, –
В какой-то степени эмигрантщина уже затронула, пожалуй, Ленина – он с очень уж повышенным энтузиазмом то и дело сообщает Арманд о своих контрах с всего-то Радеком, о том, что Зиновьев начинает понимать неправоту Радека, Бухарина, Тышки, и т. д., и т. п.
