Тиле хотелось взвыть. Не только затем, чтобы его услышал на улице патруль. Он не раз представлял себе русского адмирала, одержимого Полярным Ужасом, или даже управляющего им — без всякого сомнения, это был беспощадный ледяной великан, истинно арийской внешности, живое воплощение скандинавского бога Тора. Однако же смерть в бою с таким врагом — это не позор, а даже почет, в какой-то мере! Но этот старый, толстый, низенький француз («интересно, как он убегал от нас в сороковом!»), презренный унтерменш, грязь на арийском сапоге — как он смеет посягнуть на него, своего господина! «Франция, эта европейская подстилка, может лишь подло бить из-за угла, а не сражаться честно! Или служить шавкой для других, более сильных — пока мы были сильнее, склонились перед нами, стоило же весам качнуться — переметнулись на сторону англичан! И вы за всё заплатите, вы и ваша ублюдочная страна — мне не придется объяснять фюреру, отчего я не победил, теперь это с охотой сделают другие, сказав: из-за измены, предательства лягушатников! Что после будет с Францией, страшно и представить!»
Вот только ему это, здесь и сейчас, не поможет никак. Мысли метались лихорадочно, пытаясь найти выход. И не находили.
— Однако, герр Тиле, у нас времени мало, — сказал доктор и достал фотоаппарат-«лейку»: — Это чтобы в доказательство запечатлеть ваш труп. Ну что, Гастон, справимся сами, или кого-нибудь с постов позвать?
— Что вы, мсье, я эту работу за честь сочту! — усмехнулся Гастон. — Мы тебя на британский манер казним, свинья! Ты у нас попляшешь, как на рее. Жаль, что ты не прочувствуешь — чертов препарат!
Они накинули на шею Тиле петлю, прямо в кресле — веревка была уже пропущена через крюк от люстры на потолке. И вместе, дружно, потянули за свободный конец. Адмирал захрипел, боли не было, но перехватило горло и стало нельзя дышать. Затем в глазах поплыли красные круги, как у утопленника.
И наступила тьма.
Опять предательство?! Лучшего флотоводца Германии, моего «берсерка», убили французы! Истинный германский рыцарь, непобедимый в бою, пал, сраженный подлым ударом в спину! Мы не смогли тебя уберечь — но сумеем страшно отомстить!
И вы говорите, до того эти лягушатники предательски уклонились от боя? В то время как Тиле на своем флагмане дрался с двумя американскими линкорами, они пришли, показались и не вступили в сражение, испугавшись всего одного корабля? А крейсер «Марсельеза» перешел на сторону врага во время битвы? Они украли победу у флота рейха! Я говорил, что французам нельзя доверять — и что они недостойны служить даже добровольцами в частях СС. Вы же настаивали на обратном — и кто оказался прав?!
Измену надо выжигать с корнем! Расстрелять адмирала Дюпена и командиров французских кораблей! А куда смотрели кригс-комиссары? Всех их рядовыми на Восточный фронт! Провести самое тщательное расследование на предмет причастности высшего командования французского флота и французских властей! Решили ударить в спину сражающейся с русскими ордами Германии? Они об этом пожалеют!
Год назад я обещал французам за непокорность режим самой жестокой оккупации. Они решили, что я шучу? Так пусть они это получат!
— Заключенный номер… прибыл.
— Ну, Руди, ты уж прости старого друга. И позволь поздравить с возвращением свободы и чина.
— Генрих, давай без любезностей. И скажи прямо, что тебе снова понадобился мой опыт сыскаря. Что на этот раз случилось?
— Я распорядился, чтобы тебе давали газеты. Что скажешь про убийство нашего «берсерка» Тиле?
— Я так понял, что кого-то уже поймали? Или пока нет?
— Поймать исполнителей — это полдела. Главное — найти тех, кто за ними стоит.
— Подозреваешь заговор? Французы — или наши?
— А вот на это вы, группенфюрер Рудински, и дадите ответ.
— Если рассуждать здраво, собственно макизарам адмирал никак не мешал. Значит — приказ был из Лондона.
