Это был наградной кортик - Почетный Кортик Кригсмарине, украшенный бриллиантами, с золотым эфесом и дамасским клинком. Всего их было сделано, кажется, полсотни, и награжденные были наперечет, ведь кортики вручал, по уставу, лично командующий немецким флотом. И эта вещь никак не могла оказаться у французского отставного офицера! Немецкие жандармы не были знатоками флотских наград, но, не разъясняя причины, предложили мне сойти, вежливо предложили, "формальность, месье, уладим и поедете следующим". А Мари поехала дальше одна - слава богу, немцы не поняли, что мы были вместе! Затем приехал немец - флотский, увидел кортик - и для меня начался ад!
Не верьте, что попав в гестапо, можно молчать. Меня сломали через сутки. Я рассказал все, что знал, про всех - и про Мари тоже, надеясь, что она уже в Женеве! Странно, но немцы не знали про ее ранение - а ведь в квартире осталась ее кровь, и полотенце, и бинты! И окровавленный меч - это лишь в фильме она носит катану в зонтике, ну как бы это было возможно, у японского меча клинок не только длиннее, но и изогнут, и спрятать его так, переделать зонтик под ручку - ножны, просто нельзя! И не было никогда сцен, где она, в секунду выхватив меч, рубит немецкий патруль, или убивает их офицеров, подошедших к одинокой даме на вечерней улице - если бы все было так ярко, просто и красочно, как в фильме! Но она сумела уйти в Швейцарию, в ее состоянии, и не попасться - вот это был подвиг!
А у меня были очные ставки с теми, кого поймали. С Марсельцем, с Фернандо, с Легионером - и хочу верить, что не я первый заговорил, выдав всех. Слышал, что Иван был убит, пытаясь перейти границу в Швейцарию. Андре был арестован позже, уже в сорок четвертом. Про Родриго и Исабель ничего не знаю, но никогда после не слышал о них как о живых - хочу надеяться, что их не поймали, и они живут где - то, долго и счастливо. Как не вышло у меня.
Я не знаю, отчего меня не расстреляли - как всех моих товарищей. Может быть, считали более важной фигурой - если привезли в Берлин, и допрашивали уже там. И каждый день я ждал смерти - ну а после, пришли русские.
Блистательный Жан Марэ, это я в фильме. И полуслепой инвалид, не могущий сделать шаг без костылей - живу на пенсию от французского правительства, едва хватает на эту квартиру, и чтобы не помереть с голода. И так шестнадцать лет - как закончилась война.
И Мари... Как я разыскал ее после, это отдельная история. Благодарю за все еще одну святую женщину, Веру Аткинс
Тогда еще не умели делать хорошей "пластики". Боже, что эти коновалы сделали с ее лицом! После той светской жизни, к которой она привыкла - сидеть со мной безвылазно в этой квартирке, умирая от скуки и безденежья! А я не мог дать ей того, что она заслуживает - видите, на кого я похож, после гестаповских пыток? И она еще боялась, что я встречу другую, не изуродованную, и ее брошу! Кончилось тем, что она приняла яд, и не проснулась. И все было, как мы мечтали когда - то, "вместе, пока смерть не разлучит нас". Ну а я еще доживаю.
Вот, последняя наша хорошая фотография, сохранившаяся, несмотря на все. Ривьера, август тридцать девятого. Мы молоды, красивы - и нет еще войны.
От диких фиордов, от гулких скал, от северных берегов. Норманнский ветер ладьи погнал, надул щиты парусов.
Эта песня, из нашего времени, запускаемая по корабельной трансляции при выходе в боевой поход (не на учения), уже стала нашей традицией. В отличие от "растаял в далеком тумане Рыбачий", которую сейчас, наверное, так же крутят на эсминцах, сопровождающих нас. Мы еще помним, что мы не отсюда, и хотим сохранить что - то из наших родных времен, чтобы напоминало нам о доме.
Но эта война - наша война.
