«Дорогой племянничек!
Не знаю, отыщет тебя моя писулька иль не отыщет по номеру войсковой части, в которую, как ты сообщил, зачислен на службу. Но то было ще до войны, а сейчас времечко суровое, раскидывает кого куды. Вот и я ноне скитаюсь вместе с другими беженцами — ни кола ни двора. А бабка твоя, Степанья, осталась в Ошмянке. Уж как не увещевал старую, заладила: «Коль суждено помереть, то в ридной хате. А бог даст, дождусь внучка, Павлуху». Жива ли?.. Да и ты, хлопец, цел иль сложил свою головушку? Чи не забув уроки бывалого вояки?.. Береги себя, друже, на тебя наша надежда. Будь добрым бойцом, дюже добрым! Бо в нашем роду пустобрехов и клятвоотступников не было.
На том кончаю. Ежеле жив и получишь весточку, то черкни пару слов Настеньке Гуренович, с которой ты же-ниховался. Помнишь? Она учительша, в Волхове, живет по улице Комсомольской, 14. А я при школе в сторожах. Жду ответа, как соловей лета.
Толпа эвакуируемых рвалась на баржу, но образовавшаяся у трапа пробка застопорила проход. Крики, плач детей, возгласы, призывающие к порядку, — все смешалось. Военврач Казакова, вконец отчаявшись, чтобы как-то угомонить отплывающих, среди которых были и семьи офицеров батальона (а их ей надо было посадить на баржу в первую очередь), подбежала к капитану транспорта и с мольбой в голосе выкрикнула:
— Ну, сделайте чего-нибудь!
Капитан, рыжеусый дядька в брезентовом плаще и лихо заломленной фуражке с золотистым «крабом», был в не меньшей степени озабочен, он в который раз поднес ко рту рупор и сипло забухтел:
— Гражданочки, гражданочки! Успокойтесь, всех погрузим. Всех! — Потом он обреченно опустил руки и пожаловался Казаковой: — Да разве с вами, бабами, сладишь! Во-он войско какое прет, в щепу судно разметелят. Хотя бы пару мужиков на подмогу!
Казакова кинулась к грузовику, на котором вывозили из Ленинграда эвакуируемых, резко отворила дверцу. Сидящий за рулем круглолицый красноармеец, углубившийся в чтение письма, от неожиданности вздрогнул, спешно смял исписанный крупным почерком листок. Но Нина не обратила на это внимания, приказала:
— Выходите, Заманский! Могли бы и сами догадаться, что нужно помочь людям!
Шофер с готовностью засуетился, но вылезать из машины не торопился: долго возился с ключом зажигания, что-то засовывал в карман брюк, приговаривая: «Сейчас… сейчас… Я сейчас…» Однако к барже побежал трусцой. Казакова еле успевала за ним. Он попытался было с ходу ввинтиться в «кучу-малу» у трапа, но только внес еще большую сумятицу. «Куда прешь! — посыпалось из толпы. — Бугай, детей задавишь! Помогите, душат!»
Заманский беспомощно уставился на Казакову.
Экипаж баржи, в который, кроме капитана, входили одни юнги-подростки, просто не знал, что делать, как навести порядок. И вдруг… музыка. Она неожиданно зазвучала на пристани. Торжественно-тревожная. До боли знакомая. Шопен?.. Да, звучало «Скерцо» великого композитора.
Оторопелая толпа расступилась, покорно притихла, и Нина увидела покосившийся пыльный рояль. Его, видно, бросил кто-то из эвакуируемых, хотя, наверное, дорог был ему этот инструмент, коль довез его до самой пристани. А теперь сидела за ним, примостившись на чемодане, хрупкая девчушка. Холодный ветер с Ладоги трепал ее легкий плащ, пышные льняные волосы, выбившиеся из-под берета, — точно хотел согнуть девушку. Но аккорды жаворонком взлетали ввысь, потом вдруг стремительно падали вниз. Борьба, страсть — об этом рассказывала музыка. И о победе.
Люди медленно поднимались по трапу на судно. Нет, это не были отчаявшиеся беженцы, оставляющие город на произвол судьбы. Они были спокойны, они словно бы говорили родному городу: «До свидания! Мы верим, что вернемся!»…
Опустела пристань. Баржа, отдав швартовы, медленно выходила из порта. Лишь светлая девушка продолжала играть. Нина спохватилась:
— А как же вы?! — остановила она пианистку. — Вам ведь надо было отправляться вместе со всеми!
Девушка грустно улыбнулась:
— Никуда я не поеду. Передумала.
— Но, наверное, есть решение о вашей эвакуации?!
