– Вы понимаете, что вы говорите?! – возмущался Мерецков. – У артиллерии фронта хватит сил прорвать оборону противника и открыть дорогу наступающим подразделениям танков и пехоты. Это я заявляю со всей ответственностью!
– Второй раз просить Ставку о переносе срока наступления – это значит признаться в собственной неспособности руководить войсками фронта! – уверенно вторил ему Запорожец. – Подобные действия не достойны коммуниста и командира.
– А достойно коммунисту и командиру оставлять идущих в бой солдат без огневой поддержки?! Фронт они прорвут, а вот как будут брать Синявино и Мгу? – засыпал вопросами своих оппонентов Рокоссовский. – Чем они будут подавлять оборонительные пункты немцев? Стремительным броском на их пушки и пулеметы под громкое «ура»? Доклад генерала Казакова прямо говорит, что артиллерия фронта не сможет помочь им своим огнем в течение недели.
– Танки помогут наступающим войскам взять опорные пункты врага под Синявино и Мгой. Ваш генерал Орлов усиленно занимался подготовкой их взаимодействия друг с другом, вот и посмотрим, чему и как он их научил! – с обидой выпалил комфронта.
– Как бы хорошо они ни были бы подготовлены, без поддержки артиллерии взять сильно укрепленные позиции противника крайне трудно.
– У меня складывается впечатление, что вы заранее пытаетесь подвести базу под неудачные и неумелые действия своего подчиненного. Вы что, не верите в силу и храбрость советских солдат и офицеров, товарищ Рокоссовский? – грозно спросил Запорожец. Вопрос был очень и очень щекотлив, но члену Военного совета фронта не хватало харизмы мучителя генералов Льва Захаровича Мехлиса. Ну никак не нагонял товарищ армейский комиссар своим видом и голосом страх и отчаяние на представителя Ставки.
– Тут дело не в вере в храбрость наших солдат и офицеров, товарищ Запорожец. Главное – сделать все для быстрого разгрома врага и при этом попытаться сохранить жизни людей, как этого постоянно требует от нас в своих приказах товарищ Сталин.
– Товарищ Сталин говорит по возможности, ставя на первое место разгром врага и освобождение нашей Родины от немецко-фашистских оккупантов! Это надо понимать, товарищ Рокоссовский. Именно в этом и заключается наш главный коммунистический долг… – Запорожец привычно завел любимую пластинку, но Рокоссовский не позволил ему перевести заседание Военного совета фронта в партийное собрание.
– Свою главную задачу как коммуниста и командира я вижу в том, чтобы умело соединить первое со вторым. И для этого считаю необходимым перенести начало наступления фронта ещё на семь дней.
– А Военный совет фронта единогласно против этого! – горячо воскликнул Мерецков, и Запорожец поддержал его, энергично тряся россыпью звезд армейского комиссара первого ранга на своих петлицах.
– Подобные действия просто недопустимы! – армкомиссар требовательно посмотрел на начальника штаба, и Стельмах поспешил высказать аналогичное мнение. – Ну совершенно недопустимы, товарищ Рокоссовский.
– Очень хорошо, – неожиданно для своих оппонентов произнес Рокоссовский. – Стороны высказали свои взгляды и не пришли к единому мнению, остается доложить об этом разногласии вышестоящему командованию.
Красавец «литвин» говорил это без всякой рисовки, не пытаясь своим высоким положением оказать давление на несогласных с ним командиров. Он решительно подошел к столу с телефонами и взял трубку аппарата, обеспечивающего прямую связь со Ставкой.
Когда Рокоссовский заговорил со Сталиным, комиссар и командующий фронтом злорадно переглянулись. Запорожец был уверен на все сто процентов, что сейчас на голову строптивого генерала обрушиться лавина праведного гнева и заслуженных упреков, однако ничего этого не произошло.
Возможно, Сталин высоко ценил мнение своего представителя и полностью ему доверял в военных вопросах, возможно, он был занят куда более важными делами, чем начало наступления Волховского фронта, но зубодробительного разноса, на который рассчитывали Мерецков и Запорожец, с последующими выводами не последовало.
То, что Верховный был недоволен его просьбой о новом переносе, Рокоссовский отчетливо ощущал с первой минуты разговора. Недовольство вождя сквозило в том, как он говорил со своим посланником. В том, как он растягивал слова, задавая Рокоссовскому тот или иной вопрос, как покряхтывал, слушая ответы генерала.
Все это было, но оно так и не сложилось в категоричный отказ со стороны Сталина в переносе начала наступления. Выслушав доводы Рокоссовского, вождь взял небольшую паузу, которая показалась генералу невыносимо долгой.
Сжав телефонную трубку рукой, с окаменевшим лицом он напряженно вслушивался в звенящую тишину, ожидая вердикта Верховного Главнокомандующего. Рокоссовский отчетливо слышал, как на том конце провода вождь вздохнул и безапелляционным тоном произнес:
– Думаю, для исправления всех перечисленных вами проблем хватит и шести дней, товарищ Рокоссовский.
– Да, товарищ Сталин, мы обязательно уложимся в этот срок, – глухим голосом произнес Константин Константинович, до конца не веря в свой успех.
