— Не смейтесь, Константин Константинович, не смейтесь, я вполне серьезно. Вы подрываете свой авторитет. Командир полка на виду у всех носится по льду вместе со школьниками! Или вы считаете, что таким образом приобретаете популярность? Подумайте, Константин Константинович, если не о своем личном авторитете, то об авторитете командира полка подумайте. Должность обязывает.
— Знаете, у нас, наверно, очень разные понятия об авторитете, — ответил тогда Чесноченко. — И в хоккей я играю не ради авторитета, а просто потому, что мне нравится эта игра, только и всего.
Все же разговор этот оставил в душе неприятный осадок, и мысленно Чесноченко не раз еще возвращался к нему.
«Из чего складывается авторитет командира? — думал он. — Командир должен быть отличным летчиком, мастером своего дела. Это раз. Это первое и непременное условие. Надо быть требовательным и принципиальным. Это два».
За свою службу Чесноченко повидал командиров, которые — особенно в трудную минуту — предпочитали спрятаться за вышестоящее начальство: мол, я бы лично и рад дать вам передышку, мол, я понимаю, что вам тяжело, но вот, мол, начальство требует… Такая позиция, такое стремление — за чужой счет казаться добреньким в глазах подчиненных — всегда были особенно ненавистны для Чесноченко. Быть честным и открытым в отношениях с людьми. Не делать вид, а быть самим собой — вот что важно.
В маленьком военном городке каждый человек, а особенно командир, всегда на виду. Как разговариваешь ты с человеком, обратившимся к тебе за помощью, и как твоя жена ведет себя в гарнизонном магазине — все важно, все оставляет свой след. Нельзя чураться людей, без них ты ничто, какой бы пост ты ни занимал, ты должен помнить это.
И вовсе не тем особенно задел Чесноченко теперь уже давний разговор с полковником С., что полковник ставил под сомнение его авторитет, а тем, что в словах этого человека угадывалась скрытая недоброжелательность по отношению к окружающим людям. Он словно бы заранее исходил из того, что люди непременно должны подумать о тебе плохо. Натура Чесноченко не принимала такого взгляда, такого подхода. Он всегда верил в людей, в тех, кто окружал его, кто работал с ним, и это, именно это придавало ему силы.
Что же касается полковника С., то они так и не сумели понять друг друга и вскоре расстались, надо думать, без особого сожаления…
Вдали, над горизонтом, возникают, быстро увеличиваются две точки. Нет, это еще не командир. Пара истребителей-бомбардировщиков стремительно проносится над полигоном.
— Видимость слабая, Цели не вижу, — докладывает ведущий.
— Отход разрешаю, — говорит в микрофон Швырев.
Самолеты делают разворот, грохот двигателей удаляется следом за ними, затихает в небе…
А как же Чесноченко? Я уже успел немного узнать его характер — не такой он человек, чтобы уйти вот так, не достигнув цели.
Я обеспокоенно поглядываю на Швырева. Но Швырев спокоен, он сосредоточенно смотрит туда, откуда должен сейчас появиться самолет командира…
Еще в самом начале нашего знакомства с Чесноченко я не удержался, задал ему наивный журналистский вопрос:
— Скажите, а бывали у вас такие полеты, которые запомнились бы надолго, чрезвычайные происшествия какие-нибудь, а?
Он засмеялся, ответил шутливо:
— Не помню. Честное слово, не помню. Если что и бывало, так поскорее стараешься забыть, а то потом по ночам сниться будет, спать перестанешь… — И добавил уже серьезно: — А вообще, летчик долго помнит тот день, когда сам удовлетворен своим полетом, когда ощущение остается: «Вот слетал так слетал!» Слетать без ошибок — это ведь тоже искусство.
Потом те же самые слова я услышал еще раз уже от штурмана полка подполковника Валерия Павловича Швырева. Валерий Павлович награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Награжден за мужество, проявленное в аварийной ситуации. Во время полета у машины отказала, не вышла передняя стойка шасси, Швырев имел право покинуть самолет, катапультироваться, но он не сделал этого. Посадил машину, причем на подобного типа самолете такая посадка была совершена впервые.
Невысокий, круглолицый, светловолосый, Валерий Павлович легко смущается, даже краснеет, то ли от стеснения, то ли от досады, когда заходит речь об этом случае. Бывает разная скромность: иной раз скромность — это словно ширма, прикрывающая честолюбие, жажду известности, — вроде бы и отказывается человек говорить о себе, вроде бы выказывает нарочитое пренебрежение к известности, но лишь оттого, что знает: так принято, так положено. А есть скромность истинная, непоказная. У Швырева скромность — это черта, нет, даже не характера, а натуры. «Вы зачем меня расспрашиваете? — интересуется он, и страдальческие нотки слышатся в его голосе. — Опять писать будете? Так прошу вас, пишите, как было. А то распишут, распишут — хоть прячься, честное слово! Летчики наши ведь такой народ — любят подначить, прохода потом не дают!»