Самого меня НЭП, конечно же, не застал врасплох. То, что военный коммунизм не работал, было понятно давно. Что сказать: даже наша «пионерская коммуна» всю зиму выживала во многом за счет того, что мы потихоньку торговали сушеным кипреем и разными железками с завода. Но я не решался писать про это Сталину: предложение вернуться, по сути, к капитализму было бы настолько смелым поступком, что в коммунистической среде на него мог решиться только такой признанный лидер партии и авторитет, как товарищ Ленин. Если бы я написал об этом, меня бы записали в оппортунисты и пораженцы. А вот у Ленина прокатило.
Но теперь, когда джинн был выпущен из бутылки, можно было уже высказать свое мнение на злобу дня. И я снова сел за перо. Бумагой, правда, служила серая обертка, а чернилами — сок ягод бузины. Ну да ладно. Будет и на нашей улице праздник.
«Не знаю, повлияет ли мое письмо хоть на что-то, — думал я, запечатывая его, — но, возможно, Сталин заметит логичность и лояльность моих предложений. Кооперация — это отлично. Беспроигрышная тема: вроде и про НЭП, а вроде бы и вполне по-ленински, по-коммунистически. Не затерялось бы только мое письмецо…»
Ночной бой на дальних складах, который закончился полной нашей победой, отдался по городу гулким, раскатистым эхом. Во-первых, акции нашей «пионерской коммуны» на невидимой городской бирже авторитета взлетели до небес. На нас теперь смотрели не как на ватагу оборванцев, таскающих воду и подметающих улицы, а как на заправских героев, оберегающих покой трудового народа. Даже отец, встретив меня на следующий день, не стал по обыкновению читать нотаций, а лишь хмуро похлопал по плечу костистой, пахнущей металлом и махоркой рукой и буркнул: «Смотри, Ленька, не зарывайся. Геройство — дело хорошее, да только пуля — дура, не разбирает, где герой, а где нет».