Развязка наступила в феврале. В один из тех серых, промозглых дней, когда небо над Харьковом висит низко, как грязная мокрая тряпка, и кажется, что до весны еще целая вечность. Я возвращался с завода, уставший и злой. В цеху случился аврал, и я, промерзший до костей, мечтал только об одном — добраться до своей каморки и завалиться спать. И вдруг, на углу Сумской, увидел ее. Вика шла под руку с высоким, щеголевато одетым молодым человеком в форме командира РККА с двумя «шпалами» в петлицах. Они о чем-то весело смеялись, и она, запрокинув голову, смотрела на него снизу вверх тем самым взглядом, который я так хорошо знал. Взглядом, который обещал все.
И тут внутри у меня что-то оборвалось. Нет, я, конечно, всегда помнил о ее «свободных» взглядах: она говорила об этом постоянно. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть.
Через три дня она, как ни в чем ни бывало, заявилась ко мне. Принесла откуда-то добытые апельсины, пахнущие солнцем, морем и далекими, недоступными странами.
— Леня, смотри, что у меня есть! — щебетала она, раскладывая их на моем шатком, заваленном чертежами столе. — Будем изживать витаминный голод! Настоящие, из Яффы!
Я молчал, глядя в окно, за которым кружился редкий снег.
— Что с тобой? — она удивленно посмотрела на меня. — Ты какой-то… неживой. Сопромат опять завалил?
— Я видел тебя Вика, — сказал я тихо, не поворачиваясь. — На Сумской. С военным.
Она на мгновение замерла, потом ее брови удивленно поползли вверх.
— Видел? Ну и что? Это мой старый знакомый, мы вместе в кружке эсперанто занимаемся. Он — очень славный малый. Мы просто гуляли.
— Просто гуляли? — горько усмехнулся я, поворачиваясь к ней.
— Леня, ты что, ревнуешь? — она рассмеялась, и этот легкий, беззаботный смех резанул меня по сердцу. — Я же тебе говорила: ревность — уродливый пережиток собственнической морали. Это чувство, которое унижает и того, кто ревнует, и того, кого ревнуют. Мы — свободные люди. Мы не принадлежим никому, как вещи!
— Ну, то есть — сегодня со мной, завтра — с ним?
— А почему нет? — она посмотрела на меня с искренним недоумением. — Если мне хорошо с тобой, и хорошо с ним? Разве это преступление? Любовь — это не паек, который выдают по карточкам, в одни руки. Это — солнце, оно светит для всех!
И в этот момент я понял, что все кончено. Я не мог, не хотел жить по ее правилам. Мне нужно было все или ничего.
— Знаешь, Вика, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо и отчужденно. — Я, наверное, не дорос до твоей свободной морали. Я — собственник. Пережиток прошлого. И поэтому я не вижу больше смысла в наших встречах!
Она удивленно посмотрела на меня.
— Ты что… ты меня прогоняешь? Из-за этих глупых, мещанских предрассудков?
— Я просто ставлю точку, — сказал я. — Мы слишком разные.
На ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, обида, гнев.
— Ну и дурак, Брежнев! — фыркнула она. — Сухарь! Живи со своими сопроматами и чертежами, комсомольская вобла!
Она схватила свою шубку и, не прощаясь, выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что в единственном окошке зазвенели стекла.
А я остался один. В моей каморке еще пахло забытыми апельсинами и ее духами. Но было тихо и пусто. Нда… Вот тебе, парень, наука! Я сам того не заметив, привязался к ней.
А зря.
Разрыв с Викторией оставил в душе горький, неприятный осадок, но времени на рефлексию не было. Жизнь неслась вперед, как скорый поезд. Наша радиолаборатория, начавшись с горстки энтузиастов в каморке, превратилась в серьезное предприятие. Мы не только собрали несколько десятков детекторных приемников для общежитий, но и сконструировали свой первый, пусть и маломощный, ламповый передатчик.
Апофеозом нашей деятельности стало строительство радиовышки. Она была не такой высокой, как парашютная, — всего метров пятнадцать, — но для нас она была настоящей Эйфелевой башней. Мы установили ее на крыше самого высокого корпуса института. Простая, решетчатая конструкция из дерева, с натянутыми, как струны, проводами антенны.
В день первого выхода в эфир в нашей лаборатории собрался весь комсомольский актив. Алексей, бледный от волнения, сел за передатчик.
— Внимание, внимание! — торжественно произнес он в микрофон. — Говорит радиостанция Харьковского технологического института имени товарища Ленина! Начинаем нашу первую передачу!
Это была победа. Маленькая, но наша. Мы вышли в эфир.
На следующий день Алексей подошел ко мне, сияя, как начищенный пятак.
— Ленька, все прошло на ура! Это победа, это триумф! Нас слышали по всей губернии! Мне уже звонили из горкома, поздравляли! Сказали, нужно срочно подготовить подробный отчет о нашей работе. Для ЦК комсомола и для парткома.
— Отчет? — переспросил я. — Хорошо. Подготовим.
— Не «подготовим», а «подготовишь», — усмехнулся Алексей. — Ты у нас — генератор идей, тебе и карты в руки. Напиши так, чтобы там, в Москве, ахнули. Распиши все перспективы, про радиофикацию, про факультет, про военное применение. Ты это умеешь.
Да, я это умел. Когда отчет был готов, я отнес его Алексею. Он пробежал его глазами, и лицо его вытянулось.
