Особенно комично это выглядело в учреждениях. Вывески на всех конторах были переписаны на украинский. «Губернський комітет», «Народний комісаріат», «Робітничо-селянська інспекція» — эти непривычные слова смотрелись на фоне русской речи, звучавшей в коридорах, как экзотические растения, высаженные в неподходящую почву.
А с делопроизводством творилось и вовсе нечто невообразимое.
— Спрашиваешь, как мы отчеты пишем? — хохотал Алексей, секретарь нашей институтской ячейки. — О, это целая наука! У нашего завхоза, товарища Бобрикова, для этого есть специальный человек. Девчонка одна, Галя. Она сидит и тупо переписывает все его русские бумаги на украинский!
— То есть у нашего завхоза имеется личная переводчица? — удивился я.
— Какая, к черту, переводчица! — махнул рукой Алексей. — Она сама эту мову знает, как я китайский. У нее просто есть «самоучитель украинского языка для совслужащих» и словарь. Вот она и сидит, как мартышка, подставляет одно слово вместо другого. Получается такая абракадабра, что без слез читать невозможно! Но зато — все на мове, чин-чинарем! Ну и чего: сдает, значит, Бобриков отчет, а в горкоме ставят галочку: «украинизация на данном участке проходит успешно».
Я слушал и понимал, что вся эта кампания — это, по большей части, огромная, всесоюзного масштаба, показуха. Фикция. Игра в «дружбу народов», в которой никто, по сути, не был заинтересован, кроме горстки идеологов в столице. Но эта игра была опасной. Она порождала раздражение, отчуждение, лицемерие. Она создавала почву для будущих, гораздо более серьезных конфликтов.
И я еще больше укрепился в своей мысли. Нужно было что-то делать. Предложить альтернативу. Противостоять коренизации напрямую — это, конечно, было политическим самоубийством. А направить ее в другое, более разумное, более созидательное русло. И я надеялся, что мое письмо, которое я собирался написать в Москву, станет тем самым камешком, который сможет вызвать лавину. Или хотя подкинуть пару-тройку камешков под колеса этой слепой, бюрократической машины.
Пока я вел свою тихую «агентурную» работу, собирая факты о внедрении украинизации, жизнь в нашей радиолаборатории била ключом. Мы не просто паяли схемы. Мы создавали настоящее, живое радио.
Наш маломощный передатчик, собранный из трофейных деталей и чистого энтузиазма, работал. Поначалу мы выходили в эфир бессистемно, по вечерам. Кто-нибудь из ребят садился к микрофону и просто читал вслух передовицу из «Правды» или последние известия из сводок РОСТА. Но я понимал, что этого мало. Чтобы наше радио стало по-настоящему популярным, ему нужна была программа.
Я собрал наш «радиокомитет» — Алексея, Павла и еще нескольких самых активных ребят.
— Товарищи, — сказал я. — Мы должны превратить нашу радиостанцию из простой «говорильни» в рупор комсомольской жизни. Нам нужна сетка вещания!
Идея была встречена с восторгом. Мы тут же, на клочке бумаги, набросали первую в истории нашего института программу передач.
— Утром, — говорил я, — будем давать «Последние известия». Коротко, четко: что произошло в стране, в городе, в нашем институте.
— А вечером — «Рабочая газета», — подхватил Алексей. — Будем зачитывать самые интересные статьи из центральной прессы. О международном положении, о борьбе с оппозицией.
— И музыку! — воскликнула одна из наших активисток, девушка по имени Катя, обладательница длинных кос (что было редкостью в это время) и чистого, звонкого голоса. — Обязательно музыку! Можно ставить патефон прямо к микрофону, и все всё услышат!
Так у нас появились первые дикторы. Ими стали те же студенты. Катя, с ее прекрасной дикцией, читала стихи и объявления. Павел, своим густым, солидным басом, вел «Политчас». Я сам иногда выступал с обзором технических новостей.
Но я понимал, что на одном энтузиазме мы далеко не уедем. Нам нужны были деньги. На новые лампы, на детали, на более мощный передатчик.
— А где взять деньги? — спросил я на очередном заседании нашего комитета.
— Собрать членские взносы, — предложил кто-то.
— Опять людей обирать! К тому же — это копейки, — отмахнулся я. — Нет, ребят. Деньги нужно зарабатывать!
— Как? — удивился Алексей.
— А вот так, — я показал ему газету, пестревшую объявлениями. — Реклама, товарищи! Двигатель торговли, как говорят нэпманы.
— Реклама? На комсомольском радио? — усомнился Алексей. — Нас же в разложении обвинят, в перерожденчестве!
— А мы будем рекламировать не что попало — только полезные, нужные советскому человеку товары! — ответил я. — Галоши завода «Красный треугольник». Папиросы фабрики «Дукат». Это же наши, советские предприятия! И частников можно. Но только тех, кто производит, а не спекулирует. Какая-нибудь артель «Красный сапожник». Они нам заплатят червонцами. А на эти червонцы мы купим новые детали и построим такой передатчик, что нас будет слышно не только в Харькове, но и в Москве!
