Мои аргументы подействовали. Через неделю в нашем эфире, между сводкой новостей и революционной песней, прозвучало первое рекламное объявление. Поначалу аудитория была невелика, но мы через горком пробили идею устраивать «радиоточки», и постепенно наша радиостанция становилась все популярнее. Мы ввели новые рубрики: «Письма трудящихся», где зачитывали рассказы рабочих об их рационализаторских предложениях, «Правовая Консультация», «Уголок атеиста». Наше радио слушали не только в институте, но и по всему городу и области.
Тем временем вновь наступила весна. Учебный год подходил к концу. Я успешно сдал сессию; жизнь, казалось, вошла в стабильную, накатанную колею: учеба, завод, радио.
И вот однажды, в конце мая, меня вызвали в горком. В кабинете меня ждал не заворготделом, а сам первый секретарь Харьковского горкома, человек суровый, немногословный, из старых большевиков.
Он долго молча разглядывал меня, потом произнес:
— Слышал я о тебе, Брежнев. Много слышал. И про пионеров твоих в Каменском, и про вышку, и про радио. Хорошо работаешь. С размахом, по-большевистски.
Я скромно молчал, пытаясь догадаться, к чему он клонит.
— Секретарь вашей институтской ячейки, Алексей, заканчивает учебу. Уезжает по распределению на Урал, на большой завод. Нам нужен новый человек на его место. Человек с головой, с энергией, с организаторской жилкой.
Он сделал паузу, посмотрел на меня в упор.
— Партком и бюро горкома решили рекомендовать на эту должность тебя. Мы хотим выдвинуть твою кандидатуру на отчетно-выборном собрании в институте на должность секретаря комсомольской организации ХТИ. Как ты на это смотришь?
У меня перехватило дыхание. Секретарь комсомольской организации всего института! Это была не просто должность. Это была власть. Это был огромный, головокружительный скачок в моей карьере. От простого старосты группы — до руководителя одной из крупнейших комсомольских организаций в столице.
— Я… я готов, товарищ секретарь, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если партия и комсомол доверяют…
— Вот и хорошо, — кивнул он. — Готовься. Собрание через неделю. И помни: доверие нужно оправдывать. Делом. Ты понял, Брежнев? Делом! И первое дело такое: надо разгромить и поганой метлой выкинуть из комсомола всех сторонников Троцкого!
Остаток дня я провел, как во сне. Ноги казались ватными, в ушах шумело. Секретарь комсомольской организации всего института! Это не просто карьерный скачок, не-е-ет! Это — приглашение в большую политику, в ту самую внутрипартийную борьбу, к которой я столько лет морально себя готовил. Я думал, что готов. Но одно дело — знать правила игры, и совсем другое — оказаться на шахматной доске в роли одной из второстепенных фигур.
Почему выбрали именно меня? Алексей, наш нынешний секретарь, был отличным парнем, идейным, честным. Но он был «ленинцем» до мозга костей. Для него Ленин был иконой, а все остальные — просто его ученики. В нынешней ситуации, когда соратники скрупулезно делили наследие вождя, такая позиция была не самой выгодной: кому-то наверху явно нужен был человек, который четко определился со стороной.
Когда-то в характеристике я, среди прочего, не без умысла упомянул о своей встрече со Сталиным в Синельниково. И этот, казалось бы, незначительный факт, строчка в личном деле, возможно, теперь сыграла свою роль. Там, в горкоме, увидели во мне не просто активного студента, а человека, который имел, пусть и мимолетный, но личный контакт с одним из сегодняшних главных претендентов на власть. Что же, на меня сделали ставку. Важно не облажаться!
Вернувшись в институт, я сразу пошел к Алексею.
— Алексей, меня вызывали в горком, — сказал я. — Предлагают мою кандидатуру на твое место.
Он посмотрел на меня своим честным, немного уставшим взглядом.
— Я знаю, Леня. Мне уже звонили. Что ж, я рад за тебя. Ты — голова, ты справишься!
— Справлюсь, — кивнул я. — Но мне нужна твоя помощь. До отчетно-выборного собрания — неделя. За эту неделю я должен понять, кто есть кто в нашей ячейке, а главное:
— Понимаю, — кивнул он. — Натуральная грызня! Я от этого, честно говоря, устал. Но, так и быть, тебе помогу!
Он дал мне краткую характеристику на всех, кого хоть немного знал. Дальше дело уже было за мной: я разговаривал с ребятами, заводил споры о политике, о статьях в «Правде», которая сейчас, в начале 25-го года, вела яростную кампанию против Троцкого, обвиняя его во всех смертных грехах.
И картина, которая передо мной открылась, оказалась сложной и неоднозначной.
Катя, наш лучший диктор, девушка с ангельским голосом, оказалась горячей сторонницей Бухарина.
— Он же самый умный, самый образованный! — говорила она с жаром. — «Любимец партии», как его называл сам Ильич! Умница, интеллигент! Он за крестьянина, за НЭП, за постепенное врастание в социализм!
