— Так, — я крепко хлопнул ладонью по столу, сгоняя с чертежей графитовую пыль. — Разговоры в сторону. Дикушин, с тебя— конструктив. Собирай группу, бери самых толковых. Владизиевский, за тобой — технология. Думай, как агрегаты делать массово и с наибольшей эффективностью. Как настроить контроль, какие нужны калибры, какая оснастка. Вам нужен отдельный кабинет? Будет. Доступ в мастерские без очереди? Обеспечу! Разрабатывайте эскизные проекты на три-четыре базовых узла. Как только на бумаге у вас будет первый рабочий прототип, который можно будет защитить перед самым въедливым профессором — сразу ко мне. Пойдем с ним вместе, в самые высокие инстанции!
Лето 1928 года принесло в Москву не только истомную асфальтовую духоту, но и ветер перемен из-за кремлевской стены. Июльский Пленум ЦК, подобный подземному толчку, проложил глубокую трещину в монолитном партийном руководстве, которое еще недавно, после разгрома левой оппозиции, казалось вполне себе незыблемым. Вчерашние соратники, Сталин и Бухарин, оказались на противоположных позициях, и гулкое эхо их противостояния докатилось до самых низовых ячеек, всколыхнув, в числе прочего, и наше МВТУ.
Информация просачивалась к нам дозированно, обрывками, в виде редакционных статей «Правды» и политических пересказов выступлений на закрытых партактивах. Но суть раскола была предельно ясной. Бухарин, «любимец партии» и главный теоретик, настаивал на сохранении НЭПа, мировом «врастании кулака в социализм» посредством сотрудничества, на стимулировании добровольной крестьянской кооперации. Его аргументация была, в общем, логична: нельзя резать курицу, несущую пусть не золотые, но все же вполне пригодные к реализации яйца. Сталин же, вооружившись суровым тезисом об усилении классовой борьбы по мере нашего продвижения к социализму, настаивал на чрезвычайщине. Прошлогодний кризис хлебозаготовок, когда деревня недодала жизненно важные миллионы пудов хлеба, стал его главным, неопровержимым козырем. Частник, кулак, саботирует строительство новой жизни, держит пролетарское государство за горло костлявой рукой голода. Поэтому нужна тотальная коллективизация, создание крупных, управляемых из центра хозяйств, которые станут надежными источниками зерна и проводником партийной воли в деревне.
Этот спор разделил многих, в том числе и нашу партийную организацию. В курилках, в аудиториях вспыхивали яростные, до хрипоты споры.
Самые ожесточенные баталии, правда, разворачивались в стенах парткома, в большой комнате с неизменным графином мутной воды на длинном, покрытом выцветшим красным сукном столе. Здесь, под строгим, испытующим взглядом Ленина с портрета, слова были не просто звуками, а оружием.
— Николай Иванович впал в опасное заблуждение, товарищи, — говорил Бочаров своим ровным, бесцветным голосом. Он никогда не кричал, но каждое его слово ложилось на стол тяжело, как чугунная заготовка. — Он смотрит на деревню из своего кабинета, видит цифры, балансы, таблицу. А мы видим реальность: кулацкие ямы, полные гниющего зерна и пустые полки в городских булочных. Партия не может быть заложницей мелкобуржуазной стихии: индустриализация требует хлеба, хлеб может дать только крупное, коллективное, механизированное хозяйство.
Ему страстно оппонировал профессор Алферов, старый большевик, еще с дореволюционным стажем, как их немного презрительно называли, «старая партийная борода». Алферов, действительно имевший бородку клинышком и ходивший в пенсне на черном шнурке, преподавал у нас политэкономию. Он принадлежал к той породе интеллигентов, которые искренне верили в гуманистический, а не казарменный идеал социализма.
— Но какой ценой, Николай Пахомович! Какой ценой! — восклицал он, и его пенсне подрагивало. — Владимир Ильич в своих последних работах черным по белому писал о кооперации как о столбовой, главной дороге к социализму для крестьянства! О добровольности, постепенности! А мы сейчас, по сути, возвращаемся к методам военного коммунизма, которые едва не погубили республику, что привели к антоновщине и Кронштадту! Мы хотим сломать крестьянина через колено, разрушить ту самую смычку города и деревни, о которой так пекся товарищ Ленин! Это приведет к катастрофе, к разгрому и отчуждению крестьянства!
— Это и есть усиление классовой борьбы, профессор! — мрачно отвечал Бочаров. — Вы боитесь обидеть кулака, а рабочего вам не жалко? Пока вы цитируете статьи семилетней давности, враг уже точит нож! Правый уклон — это и есть капитуляция перед кулачеством! Вы забыли лозунг Бухарина «Обогащайтесь!»? Он призывал обогащаться тех, кто сегодня прячет от нас хлеб! В начале НЭПа, может быть, и стоило так говорить, но сегодня такие лозунги — это предательство дела Октября!
