Справа оказался молодой человек в идеально отглаженной гимнастерке, с гладко зачесанными волосами и цепким, оценивающим взглядом. Он был из аппарата ЦК, из так называемого «сталинского призыва».
Заседание началось. После деловых, полных цифр докладов Молотова и Кагановича, на трибуну поднялся Бухарин. Он был бледен, но держался вызывающей прямотой. В зале стало тихо.
— Опять канитель разведет, — пробурчал Кириллов, устраиваясь на стуле, который скрипел под его тяжестью. — Теории… А на заводе план горит, металла нет. Резать надо, а не жевать.
— Правый уклон — это не канитель, товарищ, — не глядя на него, отчеканил молодой аппаратчик. — Это гнойник на теле партии! И его нужно вычистить, пока не развелась гангрена!
Опасения директора «Красного Профинтерна» вполне оправдались: товарищ Бухарин говорил долго и страстно. По-ленински грассируя и картавя, раскладывая по полочкам свои аргументы, он говорил о хрупкости смычки города и деревни, о том, что намечаемые меры по изъятию хлеба — это не политика, а авантюра, которая дорого обойдется стране.
— Мы не можем строить индустриализацию на методах военного коммунизма! — голос его срывался. — Это означает обложить крестьянство «военной данью», превратить его в колонию для пролетариата! Ленин предупреждал нас об опасности разрыва с крестьянским большинством! Мы рискуем получить не хлеб, а всеобщий бунт, новую, еще более страшную антоновщину!
— Интеллигенция вшивая! — процедил аппаратчик справа. — Кулака он жалеет!
— А что, если он прав? — тихо возразил я, скорее для себя. — Что, если деревня и впрямь встанет на дыбы?
Аппаратчик удостоил меня холодным взглядом.
— Деревня разная, товарищ. Бедняк и середняк пойдут за нами, как плуг за трактором. А открытых врагов, если понадобится, прижмем к ногтю. Для того она и «диктатура пролетариата».
После этого я счел за лучшее «не вякать».
Выступление Бухарина не встретило аплодисментов: его выслушали в ледяном, недружелюбном молчании. Было видно, как тяжело он переживает эту враждебность, как уходит из него сила. Он сражался за свою правду, но зал уже сделал свой выбор.
Потом началось выступление Сталина. Речь его предварили бурные, подобострастные аплодисменты. Дав им умолкнуть, генсек начал речь. Он не спорил с Бухариным в лоб, но его аргументы, простые и понятные каждому, в хлам разрушали бухаринские доводы.
— Товарищ Бухарин говорит о «дани». Да, дань, — с нажимом он произнес это слово, — или, если хотите, сверхналог. Мы должны его взять с крестьянства для нужд индустриализации. Наша промышленность едва стоит на ногах, ей нужна производительность. Мы отстали от передовых стран на пятьдесят, сто лет. Мы должны пробежать это расстояние через десять лет. Либо мы это сделаем, либо нас сомнут.
Он сделал паузу, обводя зал резким взглядом.
— Чтобы построить заводы, нужны машины. Чтобы купить машину за границей, нужна валюта. Валюту дает экспорт. А что мы можем экспортировать в больших количествах? Лес, пушнину и хлеб. Хлеб! Кулак хочет не давать хлеб по твердым ценам. Он хочет нажиться на трудностях советской власти. Он враг. И с врагом не договариваются, его уничтожают.
— Вот это по-нашему! Просто и ясно, — удовлетворенно выразился директор Кириллов. — А то — «врастание кулака в социализм»… Врастет он, как же. В горло нам врастет.
Сталин продолжал речь, и надо признать, оратор он был весьма неплохой. Конечно, красноречием Троцкого он не блистал, но зато формулировал свои мысли очень просто, понятно для самых далеких от политики людей. Он говорил о колхозах как о производственной необходимости, о фабриках по производству зерна, которые будут работать по плану.
— Товарищ Бухарин боится встречных мер. Но партия — это авангард, который должен вести за собой массы, и не плестись у них в хвосте. Иногда, для полезных дел, нужно идти против движения. Иногда нужно надавить. Чтобы выжать сок из лимона, его нужно раздавить!
Последняя фраза прозвучала в мертвой тишине. Это было просто, наглядно и… страшно.
Я смотрел на лица делегатов. Они слушали Сталина, затаив дыхание. Он говорил то, что они хотели услышать, то, что они понимали; давал им простые ответы на сложные вопросы, показал врага и призвал к битве. После интеллектуальных сомнений Бухарина его речь даровала партийцам уверенность и правоту.
Когда он закончил, зал взорвался аплодисментами. Это была новая овация, эпоха единения.
Я сидел, оглушенный. Понятно стало, как Сталин побеждает. Он ни в жизнь не убедил бы интеллектуалов, но зато с такими, как Кириллов, он разговаривал на их языке.
В перерыве Свердловский зал, только что бывший средством воль и идей, мгновенно распался на множество гудящих, движущихся островков. Делегаты разбредались, закуривали, сбивались в тесные группы, обмениваясь быстрыми репликами, тут и там слышался говор и смех.
