— В здании курить только в отведенных местах. Разговоры на неслужебные темы не вести. Обо всем подозрительном немедленно докладывать дежурному коменданту. Все ясно?
— Ясно.
Я вышел из комендатуры, сжимая в руке свой пропуск. У меня теперь есть доступ в святая святых — в Кремль. Ключ к власти, к информации, к самой сердцевине партийной системы!
Вернувшись на третий этаж, я снова зашел к Боброву.
— Все оформили? Хорошо. Ваше рабочее место — в кабинете триста восемнадцатом. Должность — инструктор. Вот ваше первое задание.
Он протянул мне толстую папку с надписью «Личные дела. Номенклатура Наркомтяжпрома».
В кабинете № 318 сидели еще трое мужчин, моих будущих коллег. Они окинули меня быстрыми, оценивающими взглядами. На одном из столов уже стояла табличка с моей фамилией. Я сел, положил перед собой папку, открыл ее. На меня смотрели фотографии и сухие строчки биографий директоров заводов, инженеров, парторгов — людей, чьи судьбы отныне в какой-то мере зависели и от справок, которые я буду составлять.
Так я стал винтиком в огромной машине — маленьким, но вкрученным очень близко к главному механизму. Но в системе, где неформальная близость к Вождю была много важнее занимаемого поста, даже самый маленький винтик может значить очень много. И я собирался использовать это положение по полной.
После назначения в аппарат Оргбюро моя жизнь круто изменилась. Прозябание в общежитии и съемных углах закончилось. Меня, как ответственного работника ЦК, поселили в знаменитом «Пятом Доме Советов» — бывшей «Лоскутной» гостинице на Тверской, дом 5.
Снаружи это было монументальное, чуть эклектичное здание, построенное еще до революции с размахом, присущим московскому купечеству. Серый гранитный цоколь, массивные пилястры, лепнина под карнизом и широкие окна, теперь смотревшие на бурлящую Тверскую, полную дребезжащих трамваев, редких автомобилей и снующих толп. Прежний шик поблек, с фасада исчезли позолоченные вывески, но сама архитектура внушала уважение, говорила о прочности и статусе. Раньше здесь останавливались богатые коммерсанты, теперь — новая знать, партийная номенклатура.
Внутри была совсем другая картина. Широкая мраморная лестница, по которой когда-то шуршали кринолинами купеческие дочки, была затерта тысячами сапог и ботинок. На стенах в просторном вестибюле висели агитационные плакаты и портреты вождей. Вместо портье за конторкой сидел строгий комендант с красной повязкой на рукаве. Воздух был пропитан смесью запахов махорки, дешевой столовской еды и чего-то неуловимо казенного. Дух роскоши выветрился, оставив лишь пустую оболочку. Коридоры, застеленные красными ковровыми дорожками, были длинными и гулкими. Двери бывших гостиничных номеров теперь вели в коммунальные квартиры или, как в моем случае, в небольшие отдельные комнаты для одиноких ответственных работников.
Мне досталась небольшая, метров, наверное, двенадцать, комната на четвертом этаже. Наверное, при проклятом царизме это был один из самых дешевых «нумеров»; но после общежития и съемной коморки она показалась мне царскими хоромами. Особенно поражал высоченный, метра под четыре, потолок с остатками тронутой желтыми потеками лепнины. Большое окно, тоже очень высокое, выходило не на шумную Тверскую, а в тихий внутренний двор-колодец, отчего в комнате всегда царил легкий полумрак. Пол был из старого, но добротного дубового паркета, уложенного «елочкой» и скрипевшего под ногами почти в любом месте, выдавая каждый мой шаг. Стены были оклеены простенькими явно не первой свежести бумажными обоями в мелкий цветочек, и тоже давно ожидали милосердной руки отделочника, что прервет их затянувшийся бренный путь. Из мебели здесь имелась железная кровать с панцирной сеткой и комковатым ватным матрасом, старинный деревянный стол у окна, два жестких венских стула и небольшой шаткий шкаф для одежды. Роскошью по сравнению с общагой казалась настольная лампа с зеленым абажуром, позволявшая работать по вечерам.
Радовало наличие центрального, водяного отопления: под окном располагался массивный чугунный радиатор-гармошка, который зимой то еле теплился, то раскалялся так, что к нему нельзя было прикоснуться. Ни о какой ванной комнате, конечно, и речи не шло: удобства — общий туалет и умывальник с холодной водой — находились в конце длинного коридора; горячая вода оставалась доступна лишь в городских банях. Но все равно, свои четыре стены, свой ключ, возможность закрыть дверь и остаться одному — по тем временам это было абсолютно немыслимой роскошью.
Но самым интересным в «Пятом Доме Советов» были, конечно, не бытовые условия, а соседи. По большей части тут селили не особо ответственных работников — в основном здесь жил технический персонал, то, что в мое время называется «офисный планктон». Но бывали и исключения, и я, проходя по коридору к себе, иной раз сталкивался с людьми, чьи имена были слишком хорошо известны мне из будущего.
