Я добился своего. Я переключил внимание хищников на другую, более крупную добычу. А сам получил драгоценное время, чтобы спокойно укрепиться на своих позициях и продолжить делать то, что считал действительно важным. Я научился главному правилу аппаратной борьбы: лучший способ защитить свой окоп — это указать противнику на более привлекательную и незащищенную высоту.
Пока в недрах Орграспредотдела разворачивалась борьба за кураторство над авиапромом, я с головой ушел в свои проекты. ЭНИМС набирал обороты, Дикушин со своими ребятами уже выдал первые чертежи унифицированных узлов, а на радиотехническом факультете в МВТУ пока собирался научный и педагогический состав, и писалась учебная программа. К тому же требовалось связать факультет с промышленностью, что было изначальной моей идеей, а вот это было гораздо сложнее. Но я не сдавался. Я мотался между Старой площадью, Бауманкой и заводскими цехами, чувствуя себя дирижером, управляющим сразу несколькими сложными оркестрами.
Моя жизнь в аппарате ЦК давала мне доступ к информации, которая не попадала на страницы газет. В кулуарах, в случайных разговорах в столовой или курилке, я улавливал обрывки сведений, которые складывались в общую, порой тревожную, картину.
Однажды, ожидая приема у одного из помощников Молотова, я разговорился с пожилым, усталым работником из Наркомата торговли. Мы обсуждали проблемы снабжения, и он, понизив голос, обронил фразу:
— Хлеба в этом году снова не хватает. Все идет на экспорт и в… особые хранилища.
«Особые хранилища». Это слово зацепило меня. Я вспомнил свое давнее письмо Сталину о необходимости создания стратегических запасов продовольствия на случай войны или неурожая. Неужели?..
Позже, уже через Бочарова, который по старой дружбе делился со мной некоторыми слухами, я получил подтверждение. Да, решение было принято. Еще в конце 28-го года вышло секретное постановление Политбюро о создании системы государственных резервов. В обстановке строжайшей тайны по всей стране, в укромных, хорошо охраняемых местах, начали закладываться склады. Туда свозили не только зерно, но и мясные консервы, сахар, соль, махорку, медикаменты. На общую публику эта информация, разумеется, не выходила. Наоборот, все трудности со снабжением списывались на происки кулаков и вредителей. Последнее становилось все более популярной темой газетных передовиц — после прошлогоднего «Шахтинского дела» борьба с вредительством все чаще становилась предметом дискуссий. «То ли еще будет?» — не видя способа что-либо изменить, с горечью думал я.
Жизнь шла своим чередом. Я сдал весеннюю сессию, получив «зачет» по большинству предметов почти автоматом — преподаватели и парторг понимали, что моя работа в ЦК важнее формального присутствия на лекциях. Лида, как увлеченный радиолюбитель, попала в список подлежащих переводу на радиофакультет МВТУ, о чем с радостью писала мне в письмах. В общем, все шло сравнительно хорошо.
И вот однажды, в один из теплых майских дней, когда Москва уже оделась в нежную зелень, а в открытые окна моего кабинета на Старой площади доносился гул просыпающегося города, секретарь принесла мне почту. Среди казенных конвертов с грифами наркоматов и обкомов я увидел один, обычный, с корявым, плохо знакомым почерком. Адрес был написан неровными буквами: «Москва, ЦК ВКП (б), товарищу Брежневу Леониду Ильичу (лично)».
Я вскрыл его. Внутри был сложенный вчетверо листок из школьной тетради. Я пробежал глазами первые строки и замер. Письмо было из далекого, почти забытого прошлого. Из моего родного Каменского.
Оно начиналось словами: «Здравствуй, Леня! Пишет тебе твой старый друг, Костя Грушевой…»
Едва я прочитал первые строки, как передо мною встало залитое солнцем Каменское, наш старый дом, лицо Костика — верного, основательного, надежного друга, с которым мы пережили столько приключений и совершили столько дел. До этого самого момента я даже не осознавал, до какой степени соскучился по той простой и ясной жизни, насколько устал от этого вечного напряжения, от необходимости просчитывать каждый шаг и каждое слово, от невыносимого, глубинного одиночества властных вершин, к которым я так отчаянно стремился. Письмо Кости было как глоток свежего воздуха в душной атмосфере интриг, как весточка из мира, где дружба была не инструментом, а самоцелью. Костя писал, что жизнь его, в общем, складывается неплохо. Он, как и мечтал, осуществил свою главную цель — получил высшее образование, окончив Днепропетровский металлургический институт. Теперь, как молодой специалист, он ожидал распределения, и именно этот момент стал центральной темой его письма.
