События пошли по иному, более позитивному пути. Закупленные в Америке заводы, ввезенные через «Амторг», уже встали на советской земле и, хотя еще не вышли на полную мощность, начали производство продукции. Одним из первых были запущены станкостроительные заводы в Москве, Ленинграде, Иваново и Ижевске. ЭНИМС, ставший флагманом нового ЦК по науке и технике, завалил промышленность новыми моделями станков. Выпуск тракторов и комбайнов вырос в разы. Это развитие позволило Сталину и его окружению ослабить мертвую хватку на горле деревни. Необходимость выжимать из крестьянства последнее зерно для покупки заграничной техники отступила.
Снижение давления на колхозы, начавшееся с 1930 года, дало свои плоды. Крестьянин, пусть и загнанный в колхоз, но получивший возможность работать и у себя, на приусадебном участке, встретил неурожай 1932 года не с пустыми закромами. Да, тот год выдался непростым — засуха, неэффективное управление на местах — все это было. Но это не стало приговором: в деревне был запас. Небольшой, но достаточный, чтобы пережить трудную зиму. А там, где дела шли совсем плохо, использовались запасы Госрезерва.
По моей инициативе для пострадавших из-за засухи районов объявили «налоговые каникулы» — полное освобождение от хлебосдачи на год. Город и армию снабжали сами склады Госрезерва, идею создания которых я подкинул еще в 28-м году. Разумеется, я преподнес это не как акт гуманизма, а как мудрый политический ход: «Проявив заботу о крестьянстве в трудный год, мы не только предотвратим социальное напряжение, но и укрепим союз рабочих и крестьян на новой, социалистической основе, показав преимущества коллективного хозяйства перед единоличным».
И Сталин, видя, что мои прошлые прогнозы сбылись, несмотря на неизбежные финансовые потери, на этот раз согласился,
Эффект превзошел все ожидания: по стране из уст в уста передавалась новость: Советская власть не бросила, Советская власть помогла. Да, пайки были урезаны, вновь ввели карточки, но голода — настоящего, с опухшими детьми и людоедством — не случилось. А в деревнях крестьяне впервые за много лет не боялись, что завтра придут и отберут последнее, и охотно делились друг с другом, выручая соседей. Власть, которая еще недавно казалась безжалостным молохом, вдруг обрела человеческое лицо, и ее авторитет в народе — реальный, а не бумажный авторитет, заметно вырос. Люди видели, что государство может не только карать и отбирать, но и помогать и спасать.
В тени большой финансовой бури и экономических прорывов шла другая, незаметная, но не менее важная работа. Мой радиофакультет в Бауманке, созданный когда-то на голом энтузиазме, выжил и расцвел. Из студенческого кружка, где гениальные одиночки вроде Лосева паяли на коленях свои «кристадины», он превратился в научный центр.
А к 1933 году произошло то, чего я и добивался: от факультета «отпочковалась» новая, самостоятельная ветвь — Особое конструкторское бюро № 5, или, как его для краткости называли в документах, ОКБ-5. Ему тут же выделили отдельное здание, щедрое финансирование по линии Наркомата обороны и почти неограниченные полномочия в своей сфере. Я, как куратор всей научно-технической отрасли в ЦК, конечно, держал его под своим патронажем.
Именно в этом ОКБ, в его гулких лабораториях, пахнущих озоном и канифолью, творилось настоящее будущее.
Прежде всего, первой «темой» стало создание первой по-настоящему портативной войсковой рации. До этого радиосвязь в войсках осуществлялась посредством громоздких ящиков, для перевозки которых необходима была целая автомашина или повозка. Наши ребята, во главе с Лосевым, молодым, энергичным инженером, которого я переманил из Нижнего Новгорода, создали аппарат размером с ранец. Рация «Север», как ее называли, работала на батареях, обеспечивая устойчивую связь на несколько километров, и была проста в применении, как телефон. Это была важнейшая предпосылка для революции в управлении войсками.
Но рации были лишь видимой верхушкой айсберга. Главные успехи еще вызревали в тиши лабораторий. Олег Лосев получил в свое распоряжение целый отдел и полную свободу действий. Его гений, усиленный материальными средствами и мозгами других инженеров, расцвел. Отказавшись от тупикового, как он сам столкнулся, пути применения цокольных вакуумных ламп — громоздких, хрупких и энергозатратных, — он с головой ушел в изучение таинственного мира полупроводников. В его лаборатории, работавшей с кристаллами германия и кремния, научились создавать полупроводниковые диоды и триоды — те самые транзисторы, которые в моей последней жизни появились лишь после войны. Эти крошечные, твердотельные устройства открыли невероятные перспективы: миниатюризация радиоаппаратуры, создание сверхчувствительных приемников и, главное, — путь к совершенно новому классу машин.
