– Будет транспорт, и оружие выдадут. Не проблема… – Он на несколько секунд замолчал, размышляя, как побезопаснее обтяпать это сомнительное дельце по захвату мирных прогермански настроенных жителей и принудительной отправке их в рабство. В принципе, подумал он, если что, можно всегда списать на этих тупорылых дуболомов. А их и расстрелять, если что, совсем не жалко. Подавив последние колебания и сомнения, он наконец махнул рукой:
– Ладно! Действуйте. Только сразу же, как привезете их в лагерь, завезите всех со стороны рва. Поставьте их там на колени так, как будто к расстрелу приготовили, и заставьте всех раздеться. Там же перепишите и раздайте бирки и жетоны. После этого выдайте новою рабочую одежду. Да, и белье не забудьте! Сам проверю. И гоните всех оттуда в лагерь. Так будут сговорчивее и рады, что не расстреляли. Действуй, фельдфебель! За находчивость, если все пройдет гладко, получишь от меня лично премию и бутылку шнапса, – наконец улыбнулся хитрый немец. Все складывалось как нельзя лучше.
– Есть! Рад стараться, герр гауптштурмфюрер! Все сделаем в лучшем виде! – зарычал исполнительный надсмотрщик и выбежал из кабинета начальника, свирепо вращая маленькими глазками и захлебываясь жадной слюной. Он предчувствовал новое кровопролитие, и от этого все его низкое, хищное и подлое существо ликовало.
Немец проводил резвого усташа задумчивым взглядом и, потерев подбородок, резюмировал:
– Этот недоумок точно теперь расшибется в лепешку, но добудет мне еще людишек. Люблю исполнительных болванов. Их не жалко, если что, бросить в огонь истории. Так даже лучше. Пусть террор творится их руками, а мы снимем пенки.
Использование русских гражданских рабочих ни в чем не должно
отличаться от использования военнопленных[101].
Наступил день отправки. Отобранные, переписанные, посчитанные и записанные во все книги и журналы пятьсот человек, включая новеньких, совершенно растерянных и подавленных поляков и прибалтов, пригнанных ночью из города, были готовы к очередному переезду. Теперь уже в саму Германию. Непосредственно перед выходом из лагеря возникла давка, так как всех заставили у ворот переобуться в деревянные башмаки – «пантоффели»[102], груда которых возвышалась на земле у колючего забора. Пока выбирали да подбирали размеры, охранники нетерпеливо помахивали дубинками, но бить не решались, побаиваясь угроз начальника, запретившего калечить и без того потрепанный товар. Инспектор из Берлина был радостен и доволен проделанной работой. Прощаясь с лагерфюрером, он вновь напомнил про данное обещание отметить его расторопность и точность перед начальством, а также воплотить его идеи:
– Благодарю, мой дорогой, я непременно замолвлю за вас словечко в Берлине. И эта ваша идея с клеймами просто бесподобна. Гениальная и простая! Буду докладывать рейхсфюреру. Обязательно.
Подполковник уезжал очень довольным, увозя с собой пятьсот новых рабов, а лагерфюрер оставался не менее довольным, так как выполнил приказ и никто не заметил подмены. Приятным бонусом было ожидание поощрения и даже возможного повышения по службе. Он закурил сигару и, задумчиво пуская дым, наблюдал, как столпившиеся женщины выбирают и примеривают уродливые «пантоффели». Разглядев, как они рассматривают и разбирают эти страшные куски дерева, обтянутые сверху брезентовой полоской, и просят друг друга «поглядеть со стороны», гауптштурмфюрер презрительно усмехнулся:
– Бабы и есть бабы. Даже здесь они умудряются модничать и выбирают пару обуви поприличнее. Прям как моя Агнет, когда собираемся в гости или театр. Вот они – порождения Евы. И все же нам никогда не понять этих славян. Одни безропотно, как скоты, идут на заклание, другие перед угрозой смерти выбирают из уродливых колодок те, что чуть менее уродливые. А тот фельдфебель-хорват вообще из-за своей потаскушки арестовал дюжину невиновных людишек и отправил в ад… вот уж загадочные «недочеловеки».
