Картина побоища была настолько красочной и эпической, что нападавшие немецкие подростки замерли и на мгновение залюбовались результатом своего рейда. Три раненых солдата действующей армии, подбитая кобыла, умчавшаяся вперед состава, разбросанный и растоптанный хлеб, перевернутая бочка с водой и победно ликующий вагон пленных русских баб.
В тот же момент парнишка выскользнул юрким зверьком в открытую дверь арестантского вагона на землю и подхватил упавшую в пыль гармонику. Так же стремительно подпрыгнул, подтянулся и исчез внутри. Никто снаружи даже не успел толком его разглядеть из-за поднявшейся от битвы пыли. Да и не до того было покалеченным солдатам, пытавшимся собрать буханки хлеба и догнать умчавшуюся лошадь.
В разгар этой суматохи раздался протяжный сигнал паровоза и команда, пролетевшая вдоль состава от часового к часовому:
– Закрыть двери вагонов! Отойти от состава! Отправление!
Едва успел часовой задвинуть двери и набросить ржавый засов, как состав тронулся и со скрипом двинулся прочь со злополучной станции. Внутри пятого вагона шли жаркие обсуждения. Девчонки восторгались действиями Лёньки, а матери не одобряли его дерзкой вылазки. Акулина взяла его за ухо и отчитывала:
– Ты, шельмец, что удумал?! А если б они стрелять начали? Всех баб перебили бы из-за тебя, лиходей!
– Акулина, ты его еще потрепи за то, что теперь жрать нам нечего из-за его проделок! – подначивала сзади какая-то вредная тетка. Лёнька закусил губы и терпел материнскую трепку. Вместе с тем он вдруг раскрыл свою арестантскую куртку и выдал из нее целых пять буханок черного хлеба. Как и каким образом он успел подхватить их в поднявшейся чехарде, никто и не увидал. Акулина от неожиданности выпустила его ухо:
– Ах ты ж, вьюн подзаборный! Это как же ты хлебца ухватил, стервец?
Лёнька встал и, покачиваясь от набиравшего ход движения поезда, потер покрасневшее ухо и гордо выдал:
– Я ж для всех старался, ма-ам.
Добытые с отчаянным боем буханки хлеба вновь разделили на всех поровну. Губная гармоника была очищена от пыли и грязи и убрана в самый потаеный уголок. Пленники еще долго обсуждали между собой неожиданную встречу с немецкими детьми, которые смогли за столь короткий отрезок времени стоянки их поезда у платформы проявить себя как настоящие враги. Бóльшая часть пути была пройдена. Тысячи километров отделяли пассажиров этого невольничьего эшелона от родных мест и домов, в которые они все мечтали и надеялись вернуться, что, однако, было суждено не многим из них.
Знак OST должен накрепко пришиваться, а не прикалываться иголками и булавками[114].
Ранним осенним утром, когда промозглый ветер принес запах надвигающихся дождей и холодов, скорбный поезд русских пленников прибыл на конечную станцию. Никто из его вынужденных пассажиров не ожидал конца своего путешествия, протянувшегося через несколько стран на тысячи километров через всю Европу, но поезд неожиданно остановился, и все вагоны были тут же открыты. На улице толпились и строились немецкие военные, полицейские и какие-то странные люди в штатском с красными повязками на рукавах. Один из таких типов, белобрысый, небольшого роста, с повязкой на рукаве и кипой бумаг, выкрикивал имена и фамилии тех, кто прибыл в пятом вагоне. Он не уставал все время приговаривать, и от его рубленых фраз возникало ощущение какого-то детского стишка или считалочки:
– Все выходим из вагон и строимся здесь, на перрон! Мамка и киндер стоять и молчать, смирно слушать, я фамилий назвать, тут же кричать. Вещи не брать, одежда одевать, никто не бежать, будут стрелять!
На последней фразе он указал на взвод эсэсовцев, растянувшийся вдоль перрона с автоматами наперевес. По краям и в центре расположились мускулистые инструкторы-собаководы с черно-рыжими громадными псами. Псы поскуливали и жались им под ноги, опасаясь скорее пыхтящего паровоза и скрежещущих вагонов, чем кого-либо из людей.
Постепенно все вагоны опустели, и вывалившиеся из них люди превратились в единую серую толпу, в которой мелькали, словно редкие первые звездочки на вечернем предзакатном небе, светло-голубые нашивки «ОСТ». Среди выбравшихся можно было различить тех, кто с трудом перенес это долгое путешествие и теперь без посторонней помощи не мог даже выйти из вагона на платформу. Из пятого вагона таких немощных оказалось трое, их при выходе наружу поддерживали другие женщины.
