Тем временем бойкий веселый «учитель» отправил очередную партию женщин, разлученных со своими детьми, которые плакали и кричали вслед уводимым матерям. Теперь он выбирал тех, кто был в возрасте старше тридцати, но не больше сорока. К таким относилась и Акулина. Распорядители продублировали команду эсэсовца:
– Выйти вперед те, кому есть тридцать, но еще нет сорока лет. Можно с детьми, у кого они имеются.
Переводчики бойко перевели команду, и от вагонов потянулась добрая половина всех, кто еще оставался на перроне. Шагнув вперед, Акулина потянула за собой Лёньку и Колесниковых. У вагона остались стоять всего несколько женщин с детьми и без. Это были те, кто уже вырастил детей и попал в плен в одиночку, либо те, которые оставались с уже повзрослевшими подростками. Лейтенант подозвал двух крепких эсэсовцев и теперь прохаживался в живом коридоре между сорокалетними и старшими бабами. Он указывал на подростков, стоявших с матерями, и солдаты оттаскивали их в строй тех, кто уже вышел на команду о «тридцати-сорокалетних». Логика и расчет этого офицера была непонятна для пленников, но очевидно, что она составляла некую неведомую посторонним программу его действий, которой он следовал безукоризненно и последовательно.
Теперь у вагонов осталось еще меньше женщин без детей. Тех, кто не хотел выпускать своих ребятишек, успокаивали прикладами и кулаками. Теперь и инструкторы с собаками перешли в этот «коридор» вслед за командиром, и злобные псы рычали на любого, кто пытался сделать хоть какое-то резкое движение. Что такое стальные челюсти немецких служебных овчарок, пленники уже испытали на себе в переселенческом лагере, и рисковать здоровьем и жизнью никто не осмеливался. Да и само сопротивление, а тем более побег из закрытого пакгауза в самом сердце Германии под дулами десятков вооруженных и злобных эсэсовцев представлялся фантастическим кошмаром, обреченным на провал.
Лейтенант СС закончил сортировку и, отметив в своем миниатюрном блокнотике что-то галочкой, убрал его в нагрудный карман, украшенный металлическим ширококрылым орлом с хищным клювом. Он поправил свою пижонскую фуражку и громко выкрикнул:
– Закончить сортировку! Всем повернуться направо! Старухи старше сорока лет остаются на месте, а остальные вперед шагом марш!
Толпа загудела, как растревоженный улей, и послушно развернулась в сторону головных вагонов и остывавшего от долгого утомительного перегона паровоза. Этому огромному черному металлическому монстру, раскрашенному крестами и орлами, требовались профилактика и отдых. Он трудился без перерывов с начала Восточной кампании, вывозя продовольствие, фураж, ценности, людей, технику с захваченных немцами территорий в вечный и ненасытный рейх. Эта партия пленных остарбайтеров была уже не первой в его военной службе, но и далеко не последней. Кровавая мировая война требовала все новых и новых жертв, а главное, те, кто вел ее уже не первый год, остро нуждались в рабской силе для укрепления тыла наступающей германской армии, сметающей, как полчища саранчи, на своем пути деревни, города, страны, судьбы и жизни миллионов людей.
Сортировка прибывших остовцев была завершена по графику, и уже к 10 утра всех отобранных для дальнейшей отправки на биржу труда, включая Саню Колесникову с девочками, Акулину с Лёнькой и попавших в их категорию женщин с детьми, перегоняли в новый состав из четырех вагонов, стоявший на соседних путях. Распорядители, сопровождавшие перевозимых пленных, шагали рядом с колонной и на ходу давали пояснения:
– Соблюдайте дисциплин и порядок! Сейчас будет погрузка в новый состав для транспортировка в биржа труда. Через два часа вы получите новый место и работа. Там вас будут кормить и принимать душ. Все, кто умеет хорошо работать и служить, будут поощрен и получать благодарность.
Новый поезд отличался лишь цветом вагонов и длиной состава. Вместо буро-красного вагона были грязно-зеленые, а вместо десяти их подцепили всего четыре. Все тот же стойкий кислый запах испражнений, нечистот, гнилой соломы и темный пыльный удушливый сумрак внутри. Никто по спискам уже не распределял людей, а на глазок их разбили на четыре группы и втиснули в грязные вагоны. Женщины устали роптать и по-прежнему, за неимением другой возможности, убеждали себя доверять словам этих распорядителей с блеклыми невыразительными лицами и равнодушными глазами. Они говорили, как тряпичные куклы, годные только для отпугивания птиц на огороде, но не в состоянии убедить хоть кого-то в чем-либо. Казалось, что в этих людях течет особенная кровь: жидкая и холодная, как у змей или жаб. И все же приходилось вслушиваться в их корявую речь, лишь отдаленно напоминающую русскую.
