Яков забросил отобранное у мальчишки оружие за спину на ремень. Лёнька нес подсумки с магазинами, набитыми патронами, и второй автомат за плечом. Он сердился и размышлял. Сердился за то, что так и не смог выстрелить из этого странной конструкции пистолета-пулемета, а размышлял над тем, что услышал от однорукого старосты. Пройдя шагов двадцать, он наконец ответил:
– Мамку видел. Лежит она в сарае, побитая сильно. Но это не вы.
– А кто ж?
– Да заехали к нам какие-то длинные белобрысые гады. Пчел наших извели. В меня палили. Мамку побили за то, что меня и пчел защищала, – продолжал рассказывать Лёнька.
Яков Ефимович шумно вздохнул:
– Да уж. Слыхал я про пчел и мед. Всё тащут они, ненасытные. Терпеть надобно, сынок. Терпеть. И ты не держи зла на меня. Я хоть и старостой хожу, но своих забижать не даю.
– Знаю, – хмыкнул неожиданно мальчишка.
– О! Новости. Откудова? Ты ж вроде меня за врага держишь. Убить хотел из пукалки этой, – усмехнулся удивленный староста.
– Тетка Фроська говорила, что вы за нее заступились. Ну, когда с дома ее турнули немцы. И полицаи – Горелый и наш учитель – ее ограбили. Вы, она говорит, побили этого страшного, Горелого. Во откель знаю! Тетка Фроська брехать не будет. Она криклива, но сердечная. А эти полицаи злые и паскудные. Мы этого Троценку в школе все ненавидели. А Горелый – страшный. Злой очень. Убивец.
– Ишь ты, судья ишо нашелся. Не волнуйся, пацан, разберемся и с ними. Тетке Фроське передай, что в обиду не дадим. Пусть возвертается к своему хозяйству. Комендант разрешил ей в сарае жить. Это пока. А этим субчикам, пока я староста, спуску не дам. Я их к ногтю враз прижму! – грозно закончил староста и остановился.
Они дошли до домика Полевых, куда указал Лёнька, объясняя, где раздобыл автоматы. И только он закончил, как с другой стороны улицы появились две высокие тени и двинулись прямо к ним. В мутном свете ночного светила их невозможно было опознать на таком расстоянии, но было заметно, что они вооружены винтовками, которые болтались за плечами, и шли по-хозяйски, не скрываясь. Значит, имели право в комендантский час разгуливать по деревне, да еще и с оружием. На рукавах у обоих белели широкие повязки. Председатель уцепил парня за шкирку и подтолкнул к разросшемуся палисаднику возле окон дома Таньки:
– А ну-ка, Лёнь, схоронись под кустом. Сиди тихо! – И тут же сделал шаг навстречу двум приближающимся субъектам: – Эй! Стой! Кто такие? Почему… э-э-э, да это вы, бездельники? Почто ночью шляетесь?
– Ефимыч, не лайся! Это мы с Витьком порядок охраняем. Патруль у нас здесь. – По голосу Лёнька узнал бывшего учителя Троценко. Видимо, второй был не кто иной, как Горелый. Вот уж действительно, как говорил батька: «Не буди лихо, пока сидит тихо!» Только что их вспомнили недобрым словом, а они уж тут как тут.
Лёнька еще сильнее вжался в землю и замер под огромным смородиновым кустом. Меньше всего он хотел бы попасться на их пьяные вражеские глаза. Оставалось надеяться, что староста Бубнов тоже его не выдаст.
А разговор меж тем все больше раскалялся. Староста отчитывал своих подчиненных, а те возмущенно возражали. Лёнька не видел спорящих, но отчетливо слышал, как начал с шипением резко, словно проколотый тракторный баллон, ругаться Витька Горелый:
– Ты что ж нас все время лаешь и лаешь, староста? Мы чо, тебе поперек горла стали? Чи шо? Ты вона с бабой надысь кувыркался? Мы тебя не заложили? Не заложили! Скажи, Троценко?! Так. А к нам чипляешься, як бадюлька к бешеной корове на хвост. Чо тебе надо от нас? А? Скажи!
– Чо надо? От тебя, хрен Горелый, мне ничо не надобно! Ты моих баб и крестьян мирных не забижай. Нам ишо здесь жить и жить. Среди людей-то! – жестко отвечал Бубнов.
– А-а-а-а! «Жить и жить» – говоришь? Жить собрался? Ну-ну. Поди сто лет намерил себе, Ефимыч? Ха-ха-ха! А вот на-ка подарочек… получи!!! – вдруг выкрикнул Витька и бросился на председателя.
Лёнька не видел, что произошло, но понимал, что случилось что-то нехорошее, страшное, опасное, непоправимое…
– Ах, ты, вымесок скотский! Тварь подлючая! Мразь брыдлая! Бзыря паскудная, – казалось, орал во все горло Яков Ефимович и неистово бил налетчика Горелого.
Однако крика его никто не слышал, а удары, в которые вкладывал он всю свою мужицкую силу, не достигали цели. Староста был повержен сразу же неожиданным ударом ножа в горло и лежал на земле, тщетно пытаясь зажать рану, дергаясь всем телом и брыкаясь ногами в воздухе. Из его рта вместо оскорбительной брани вылетал лишь кровавый хрип, смешавшийся с булькающим клокотом горячей крови пробитой сонной артерии. Удар был коварный и смертельный. Горелый, тяжело дыша, смотрел на умирающего под ногами начальника и злобно ухмылялся, придерживая Троценко, пытавшегося оказать помощь агонирующему старосте:
