– Прав. Абсолютно прав. Ну, наконец-то! А теперь, когда мы выяснили, что этот щенок к тому же партизан, или, по крайней мере, был у них, заприте его понадежнее. Надо будет его допросить. Выясните, кто с ним ночью был в лесу у этого костра, которым он провонял насквозь. Всё! Уведите. Да, и еще прихватите его мать и заприте их вместе. И не в сарае! Как видим, они научились его открывать. Там во дворе у них есть яма. Кажется, эти варвары именуют ее «погребом». Сразу видно, что эти скоты не видали никогда наших франконских настоящих винных погребов. Что за страна?! Что за нравы?! Что за погреба?! Что за дети?!
Рабочая сила, годная для использования, перед отправкой должна быть собрана в сборном лагере. Прошу ваши бюро труда немедленно создать подходящие условия для размещения. Необходимая полицейская проверка и проверка органами контрразведки гражданской рабочей силы должна будет происходить, как правило, в этих сборных лагерях[68].
Глубокий, темный, сырой и холодный погреб – самое простое из всех доступных идеальных мест для хранения выращенного урожая овощей, фруктов, заготовленных с осени грибов и солений, сала, консервов, домашнего вина и копченостей. Как будто сама Матушка-земля позаботилась о том, чтобы помочь человеку сохранить все то, что он вырастил, собрал, заготовил, открыв ему свои сокровенные секреты сбережения и консервации. В каждой русской деревне, в каждом большом хозяйстве рачительный крестьянин для себя или по заказу выкапывал глубоко в земле надежное хранилище. В богатых домах его выкладывали камнем и выстраивали ступени на максимальную глубину, да еще и с несколькими комнатами и уровнями, закрывая на дубовые двери с кованым засовом и замком.
Погреб самой простой конструкции представлял собой яму с отверстием наверху, через которое по приставной деревянной лестнице спускались и поднимались, прикрывая его крышкой в виде деревянного домика сверху. В него же суровой зимой закладывали слоями вырезанный на ближайшей реке или озере лед, чтобы консервирующий и останавливающий разрушительные биологические процессы холод помогал сберечь все, над чем трудилась большая семья. В самые знойные дни в нем можно было охладить домашний квас и горькую настойку, самогон и свекольник, а отправившись за продуктами к семейному столу, задержаться на лишнюю минутку и насладиться успокаивающей жар и пот прохладой, вдыхая сладковатый тяжелый дух подземного укрытия.
Лёнька подобрался, насколько это было возможно, близко к самому входу в погреб и настороженно вслушивался в разговор снаружи. Если бы он знал хоть немного по-немецки, то, возможно, услышал бы и понял, какую судьбу уготовили им их тюремщики. Из-за крышки-домика доносились голоса троих немцев. Самый молодой из них, тот, что чуть не помер после Лёнькиных добавок в петушиный суп, что-то усиленно и настойчиво, судя по резким выкрикам и громкому фальцету, объяснял двум другим:
– Этот наглый мальчишка с черным ртом. Он снова здесь, и снова от него проблемы! У него, видимо, какая-то болезнь. Возможно, это инфекция? Господин доктор, осмотрите его немедленно!
– Не пугайтесь и не устраивайте паники, Генрих! Этот мелкий негодяй просто наелся темных ягод. Никакая это не болезнь. Я уже осмотрел его. Этот вопрос закрыт. Не паникуйте!
– Ефрейтор, вы лучше скажите, удалось ли выбить из него признания, что он был у партизан?
– Никак нет, господин гауптштурмфюрер! Я его чуть не удавил на ремне, а его мать как бешеная бросалась под ноги и рыдала. Невозможно вести допрос! К тому же у нас нет теперь нормального переводчика.
– А что наш друг герр Берг? Он чем вам не нравится?
– Господин Берг сказался сильно занятым и уехал в район. Он там осматривал какой-то новый лагерь для тех, кто собирается на работы в Германию. Он же главный агитатор по этому вопросу. Вы сами ему дали эти полномочия.
– Это правда. Все последние рескрипты из центра говорят о том, что надо как можно больше собирать и отправлять этих скотов на работы. Добровольно никто не едет. Берг со своей агитацией провалился, – задумчиво рассуждал комендант.
– И еще, герр гауптштурмфюрер, я понимаю всю специфику войны в России, но…
– Что такое? – удивленно поднял брови комендант.
– Я и мои парни уже порядком устали от этих баб и детей. Мы не можем их допрашивать, избивать, наказывать. Мы же солдаты великого вермахта! Наше дело – воевать. Идти в атаку, сражаться за нашего великого вождя! А тут… – возмущенно оправдывался Лейбнер.
– Ах, вот ты о чем… Мой мальчик, я тебя прекрасно понимаю, но это война. Война без пощады, без компромиссов. Здесь или они нас, или мы их. Каждая эта баба и ее ублюдок могут вонзить нож в спину любому из нас. Поэтому мы должны быть беспощадны.
